Джордж Сондерс – Линкольн в бардо (страница 7)
Он принадлежал к детям такого рода, о каких мечтают люди, у которых детей еще нет.
Его самообладание — aplomb, как говорят французы, — было удивительным.
У него был активный, любознательный и совестливый ум; к людям он относился по-дружески и с любовью; его порывы отличались щедростью и добротой; его слова и манеры были мягкими и привлекательными.
Он всегда находил меня в толпе, пожимал руку, отпускал какие-нибудь приятные замечания — и такое поведение десятилетнего мальчика для постороннего человека было, по меньшей мере, удивительно.
Уилли носил серый мешковатый костюм, и его стиль сильно отличался от того, какой принят среди кудрявых любимцев следящих за модой матерей.
Как-то раз я проходил мимо Белого дома, когда он гулял по тротуару с товарищем по играм. В экипаже подъехал мистер Сьюард с принцем Наполеоном[16] и еще двумя из его свиты. И государственный секретарь — между ним и мальчиком явно существовала какая-то духовная близость, — этот важный чиновник церемониально снял шляпу, то же самое сделал и Наполеон, отдавая таким образом честь «президентскому принцу». Уилли, ничуть не смутившись этим принесением феодальной присяги, полностью владея собой, изящно снял свою шапочку и поклонился чуть не до земли, словно маленький посол.
Его лицо светилось умом и чувством, что делало его особенно интересным и вынуждало незнакомых людей говорить с ним, как с равным, хоть он и был мал.
Легко понять, как ребенок, столь одаренный, за одиннадцать лет может проникнуть в сердца тех, кто его знал.
Солнечный ребенок, милый и искренний, очень открытый искушениям мира.
Такой милый мальчик, упитанный и бледный, длинные волосы ниспадали ему на глаза, когда что-то его трогало, стесняло, он непроизвольно начинал закрывать и открывать веки: моргал, моргал, моргал.
Когда он сталкивался с малейшей несправедливостью, его лицо темнело от озабоченности, глаза наполнялись слезами, словно в данном несчастном случае он предвидел несправедливость более широкого замысла. Как-то его приятель принес дрозда, которого убил камнем, и теперь держал двумя палочками, словно щипцами. Уилли отругал приятеля, забрал у него мертвую птицу, похоронил и остаток дня молчал и грустил.
Его основной чертой, казалось, была бесстрашная и добрая откровенность, он желал, чтобы все по собственному усмотрению было ни на что не похоже, но в то же время оставалось неизменным, как требовало его собственное прямодушие. Я поймал себя на том, что против собственной воли изучаю его как одну из сладчайших загадок детства, которыми мир бывает облагодетельствован лишь в редких местах.
Частным образом после службы доктор Герли рассказал, что Уилли незадолго до смерти обратился к нему с просьбой: взять из бюро шесть долларов, его банковских накоплений, и передать миссионерскому обществу.
При всем великолепии, которое окружало этого маленького мальчика в его новом доме, он отважно и красиво оставался
Много месяцев спустя, перебирая старые одежды для миссис Линкольн, я обнаружила в кармане пальто крохотную скомканную варежку. Воспоминания нахлынули на меня, и я расплакалась. Я никогда не забуду этого маленького мальчика, его милых привычек.
Он не был идеальным, не забывайте: он был маленьким мальчиком. Случалось, что бывал необузданным, непослушным, возбужденным. Он был мальчиком. Но — и это нужно сказать — он был очень хорошим мальчиком.
XIX
Около полудня президент, миссис Линкольн и Роберт[17] вышли в последний раз проститься с потерянным и дорогим Уилли. Они не хотели, чтобы посторонние присутствовали при этих последних скорбных мгновениях прощания с их мертвым сыном и братом. Они оставались там почти полчаса. В это время началась сильнейшая гроза со штормовым ветром, что постоянно случалось в этом городе. Сокрушительный ураган снаружи бушевал в унисон с ураганом скорби внутри.
В течение получаса, пока семья оставалась рядом с мертвым мальчиком, молнии раскалывали небо, от грома, грохочущего, как артиллерийский огонь, сотрясалась посуда в буфете, а с северо-запада дул сильнейший ветер.
По просторным коридорам в тот вечер разносились звуки скорби, и не все они приходили из той комнаты, где лежала в бреду миссис Линкольн; слышались и более низкие стоны президента.
Прошло полтора века, но до сих пор, когда представляешь эту жуткую сцену, кажется, будто бередишь свежую рану — потрясение, раздраженное неприятие случившегося, дикие крики скорби.
И только перед тем как ложиться спать, когда мальчик обычно приходил поговорить или попроказничать, мистер Линкольн, казалось, в полной мере осознал безвозвратность утраты.
Около полуночи я вошел узнать, не принести ли ему чего-нибудь, и был потрясен, увидев его. Волосы стояли торчком, на бледном лице оставались очевидные следы недавних слез. Я подивился столь явному проявлению эмоций, подумал о том, что может случиться, если он не обретет облегчения. Незадолго до этого я побывал на железоделательном заводе в Пенсильвании, где мне продемонстрировали клапан для спуска пара; состояние президента навело меня на мысль о необходимости такого приспособления и для него.
XX
Неухоженный джентльмен суетился над маленьким телом, гладил волосы, ласкал и перекладывал бледные, словно кукольные, руки.
Парнишка стоял рядом, взволнованно умоляя отца посмотреть в его сторону, потютюшкаться с
Но джентльмен, казалось, ничего не слышит.
Потом эта и без того удручающая и неподобающая сцена перешла на новый уровень…
Мы услышали, как тяжело вздохнул преподобный, которого — невзирая на внешность — поразить было затруднительно.
Он собирается вытащить этого ребенка, сказал преподобный.
Так он и сделал.
Человек поднял маленькое тело из…
Хворь-ларя.
Человек нагнулся, вытащил маленькое тело из ларя и с удивительной грацией для столь несуразного сложения, тут же сел на пол и уложил тело себе на колени.
Джентльмен, погрузив голову в пространство между подбородком и шеей мальчика, приник к ней и зарыдал — поначалу неровно, потом безудержно, давая волю горю.
Парнишка тем временем метался туда-сюда, явно пребывая в крайнем отчаянии.
Почти десять минут человек держал…
Хворь-тело.
Мальчик в отчаянии от того, что на него не обращают внимания, которого, как ему казалось, он заслуживал, подошел и приткнулся к отцу, а тот продолжал держать и нежно баюкать…
Хворь-тело.
Я в какой-то момент отвернулся, растроганный до глубины души, и обнаружил, что мы не одни.
Снаружи собралась толпа.
Все хранили молчание.
Мужчина продолжал баюкать своего ребенка.
А его ребенок в это же время тихо стоял, притулившись к нему.
Потом джентльмен начал говорить.
Парнишка привычным движением обхватил отца рукой за шею, как, вероятно, делал не раз, и прижался к нему, его голова коснулась головы отца, он хотел лучше слышать, что тот шептал в шею…
Отчаяние мальчика стало невыносимым, и он начал…
Мальчик начал входить в себя.
Так сказать.
Мальчик начал входить в себя, и вскоре вошел в себя полностью, а человек при этом зарыдал с новой силой, словно еще острее смог осознать изменившееся состояние того, кого держал на руках.
Это было слишком, слишком личное, семейное дело, и я удалился, вышел в одиночестве.
Как и я.
Я, остолбенев, медлил там, читая молитвы одну за другой.
XXI
Папа прямо в ухо червяка сказал:
Мы так любили друг друга, дорогой Уилли, но теперь по причинам, которые нам не дано понять, наша связь разорвана. Но она никогда не будет разорвана — пока я жив, ты всегда будешь со мной, дитя.