Джордж Сондерс – Линкольн в бардо (страница 6)
К нам сквозь темноту двигался очень высокий и неопрятный тип.
Это было совершенно неправомерно. Приемные часы закончились, ворота уже должны быть закрыты.
Мальчика привезли только сегодня. Иными словами, человек этот, скорее всего, был здесь…
Совсем недавно.
Сегодня днем.
Совершенно неправомерно.
У джентльмена был потерянный вид. Он несколько раз останавливался, оглядывался, шел назад, менял направление.
Он неслышно рыдал.
Он не рыдал. Память подводит моего друга. Он тяжело дышал. Он не рыдал.
Он едва слышно рыдал, его печаль усиливалась нарастающим отчаянием от ощущения, что он заблудился.
Он двигался как-то неловко, одни колени и локти.
Выбежав из двери, парнишка бросился к человеку, его лицо светилось радостью.
Но это выражение сменилось оцепенением, когда человек не схватил его, не поднял на руки, к чему, как было видно, привыкли оба.
Мальчик пробежал сквозь человека, а тот, рыдая, продолжил путь к каменному дому.
Он не рыдал. Он хорошо контролировал себя и двигался с большим достоинством и уверенностью в…
Он находился в пятнадцати ярдах и направлялся прямо на нас.
Преподобный предложил нам расступиться.
Преподобный категорически возражал против того, чтобы кто-то проходил сквозь него. Считал это неприличным.
Человек, подойдя к белому каменному дому, вошел в него, отперев дверь ключом; паренек следом за ним.
Мистер Бевинс, мистер Воллман и я, озабоченные безопасностью мальчика, вошли в дверь.
И тогда человек сделал что-то… я даже не знаю толком, как…
Он был крупный человек. И, судя по всему, довольно сильный. Достаточно сильный, чтобы вытащить…
Хворь-ларь мальчика.
Человек вытащил ларь из ниши в стене, поставил его на пол.
И открыл его.
Встав на колени перед ларем, человек посмотрел на то, что…
Он посмотрел на тело парнишки, распростертое в хворь-ларе.
Да.
И тут он зарыдал.
Он все время рыдал.
Он издал одиночный душераздирающий всхлип.
Или «ох». Мне это скорее показалось охом. Охом осознания.
Охом воспоминания.
Неожиданным пониманием того, что было потеряно.
И нежно прикоснулся к лицу и волосам.
Как он, несомненно, делал много раз, когда мальчик был…
Не таким хворым.
Издал «Ох» осознания, словно говорил: Вот он снова здесь, мой мальчик, каким и был. Я снова нашел того, кто был столь мне дорог.
Кто все еще оставался столь дорог.
Да.
Утрата была совсем свежей.
XVII
Уилли Линкольн угасал.
Дни устало тащились один за другим, а он все слабел, становясь похожим на тень.
Секретарь Линкольна Уильям Стоддард вспоминал вопрос, который был у всех на устах: «Есть какая-то надежда? Никакой. Так говорят доктора».
Сегодня около пяти часов я лежал в полусне на диване в своем кабинете, когда его приход разбудил меня. «Ну, вот, Николай, — сказал он сдавленным от эмоций голосом, — мой мальчик ушел — ушел навсегда!» Он разрыдался и удалился в свой кабинет.
Смерть наступила лишь несколько мгновений назад. Тело лежало на кровати, одеяло было сброшено. На нем была голубая пижама. Руки вытянулись по бокам. Щеки все еще горели. На полу одна на другой лежали три подушки. Маленький столик стоял криво, словно его кто-то оттолкнул.
Я помогала его обмывать и одевать, а когда его перенесли на ложе, вошел мистер Линкольн. Никогда не видела человека, настолько угнетенного скорбью. Он приблизился к кровати, поднял платок с лица ребенка, долго всматривался в него, любовно и серьезно приговаривал: «Мой бедный мальчик, он был слишком хорош для этой семьи. Бог призвал его домой. Я знаю, ему гораздо лучше будет на небесах, но ведь мы так его любили. Его смерть так тяжела для нас, так тяжела!».
Он был любимцем своего отца, они дружили, их часто видели вместе — они гуляли рука об руку.
Он с ног до головы был копией отца — обладал таким же личным магнетизмом, такими же талантами и вкусами.
На этого ребенка Линкольн возлагал самые заветные свои надежды; он был его собственным маленьким зеркальным отражением, так сказать, с ним он говорил откровенно, открыто, доверительно.
Уилл был истинной копией мистера Линкольна во всех смыслах, даже в том, как он держал голову, чуть наклоняя к левому плечу.
Человек питает такую любовь к маленьким, такую веру, что они познают все прекрасное в этой жизни, такую нежность к этому уникальному набору свойств, которые проявляет каждый из них: показная храбрость, беззащитность, манера говорить и ошибки в произношении. И так далее. Запах кожи и волос, ощущение его маленькой ручки в твоих… И вот маленького нет! Отобран у тебя! Ты словно громом поражен от того, что мир, представлявшийся таким великодушным, оказался столь несправедлив. Из ничего родилась великая любовь; теперь ее источника нет, эта любовь, ищущая и больная, превращается в самое беспредельное страдание, какое можно представить.
«Это самое тяжелое испытание в моей жизни, — признался он медсестре, и, словно бунтуя, этот человек, отягощенный заботами и скорбями, воскликнул: За что? За что?».
Ему мешали говорить душившие его рыдания. Он закрыл лицо руками, и его высокая фигура сотряслась от всхлипов. Я стояла в изголовье кровати с глазами полными слез, глядя на этого человека в безмолвном, почтительном удивлении. Скорбь лишила его присутствия духа, сделала слабым, безвольным ребенком. Я и представить не могла, что этот непреклонный суровый человек может быть настолько потрясен. Никогда не забуду тех скорбных мгновений — само воплощение гениальности и величия рыдало над потерянным идолом любви.
XVIII
Уилли Линкольн был самый обаятельный парнишка, каких я знал: сметливый, чувствительный, с мягким характером и хорошими манерами.