Джордж Сондерс – Линкольн в бардо (страница 8)

Потом он всхлипнул

Плачущий папа // Такое было тяжело видеть // И как бы я ни ласкал, ни целовал, ни утешал его, это не

Ты был радостью, сказал он. Пожалуйста, помни об этом. Помни, что ты был радостью. Для нас. Каждую минуту в любое время года ты был… ты хорошо постарался. Хорошо постарался, чтобы быть для нас счастьем.

И говорил все это червю! Как бы мне хотелось, чтобы он сказал это мне // Почувствовать его взгляд на себе // И тогда я подумал, ну, ладно, я все равно заставлю его увидеть меня // И я вошел… // Это оказалось совсем нетрудно // Скажем, ощущение было, что так оно и должно // Словно я был частью

Там, сжатый так крепко, я был частью и в папе

И точно знал, что он

Чувствовал как лежат его длинные ноги // Что такое иметь бороду // Ощущать вкус кофе во рту и, хотя и не думал об этом точно такими словами, знал: мне пошло на пользу то, что я прижал его к себе. Пошло. Плохо ли это? Нечестиво ли? Нет, нет, он мой, он наш, а потому я, вероятно, в этом кто-то вроде бога; в том, что касается его, я могу решать, что для него лучше всего. И я верю, что это пошло мне на пользу. Я помню его. Опять. Кем он был. Я уже немного забыл. Но вот: его точные пропорции, его костюм, все еще хранящий его запах, его волосы между моими пальцами, его тельце, знакомое с тех времен, когда он засыпал в гостиной, а я уносил его в…

Это мне пошло на пользу.

Я верю, что пошло.

Это тайна. Немного тайной слабости, которая поддерживает меня; поддерживая меня она увеличивает вероятность того, что я буду исполнять свой долг в других областях; это приближает к концу период слабости; это не вредит никому; поэтому в этом нет ничего плохого, и я унесу отсюда мою решимость: я могу возвращаться так часто, как мне нравится, никому не говорить, принимать любую помощь, которую это может мне дать, пока это не перестанет мне помогать.

И тут отец приткнулся своей головой к моей.

Дорогой мальчик, сказал он, я еще приду. Обещаю.

XXII

Минут тридцать спустя неухоженный человек покинул белый каменный дом и, спотыкаясь, двинулся в темноту.

Я вошел и увидел, что мальчик сидит в углу.

Мой отец, сказал он.

Да, сказал я.

Он сказал, что придет еще, сказал он. Он обещал.

Я почувствовал, что безмерно и необъяснимо растроган.

Чудо, сказал я.

XXIII

Приблизительно около часа ночи сегодня согласно этому докладу президент Линкольн прибыл к главным воротам и попросил впустить его и не зная что делать с учетом его президентского положения высокого как для него так и для любого я позволил ему войти хотя как тебе известно Том правила требуют чтобы ворота после закрытия не отпирались до указанного времени то есть до утра но поскольку это просил президент собственной персоной передо мной встала непростая дилемма и еще потому что я был сонный по причине позднего часа как говорилось выше и по причине моих вчерашних развлечений в парке с моими собственным детьми Филиппом Мэри и Джеком-мл. и потому чувствуя усталость я признаю что немного прикорнул за твоим столом Том. Не спрашивал президента что он здесь делает или чего-то такого только когда наши глаза встретились и он посмотрел так откровенно и по-дружески но с мукой во взгляде словно говоря понимаешь друг это довольно странно я знаю но глазами такими умоляющими что я не мог ему отказать так как его мальчика упокоили только сегодня и потому ты можешь вполне себе представить как ты или я могли действовать или чувствовать себя в подобной печальной ситуации Том если бы твой Митчел или мои Филип Мэри или Джек-мл. сгорели бы вот так бесполезно об этом думать.

Извозчика с ним не было он приехал на небольшой лошадке что сильно удивило меня ведь он же президент и все такое а ноги у него такие длинные а лошадь маленькая и оттого казалось будто какое-то насекомое человеческих размеров прицепилось к этой жалкой кляче которая освободилась от своей ноши и теперь стояла усталая и виноватая, тяжело дышала словно думая будет у меня что рассказать другим лошадкам по возвращении если они еще не будут спать и в этот момент президент попросил ключ и я дал ему ключ и смотрел как он идет жалея что не предложил ему фонаря какового у него не было хотя он и пошел в стигийскую тьму как пилигрим идущий в пустыню где нет ни дорог ни следов это было очень печально Том.

Самое странное Том что его так долго не было. Вот я пишу а его все нет. Где он Том. Потерялся он потерялся. Потерялся там или упал и сломал что-нибудь а теперь кричит зовет на помощь.

Вот сейчас выходил слушал никаких криков.

Где он в такой час не знаю Том.

Может где-то в зарослях приходит в себя после посещения предается одинокому крику?

Источник: «Журнал сторожа, 1860–1878, кладбища „Оук три“».

XXIV

Трудно было бы переоценить живительный эффект, какой оказало это посещение на наше сообщество.

Личности, которых мы не видели годами, вышли, расползлись, стояли смиренно, заламывая руки в восторженном недоверии.

Личности, которых мы не видели никогда прежде, теперь дебютировали, и это было волнующе.

Кто знал, что Эденстон — крохотный человек в желтой одежде с надетым наперекосяк париком? Кто знал, что Кравуэлл — жирафоподобная женщина в очках, с книжкой собственных юморесок в руке?

Заискивание, почтение, улыбки, звонкий смех, душевные приветствия — все это было в повестке дня.

Люди толклись под высокой февральской луной, хваля одежды друг друга, делая то, что привыкли, — пинали башмаками землю, кидали камни, примеряли удар. Женщины держались за руки, запрокидывали головы, называли друг друга милая и дорогая, останавливались под деревьями, чтобы обменяться странными секретами, которые хранили долгие годы уединения.

Люди были счастливы, вот как это называется; они возродили это понятие.

Это была мысль, та самая мысль, что кто-то…

Из того другого места…

Что кто-то из другого места удостоит…

Это было трогательно, вот что было необычно.

Ничего необычного не было в том, что люди из предыдущего места тоже тут.

Ой, они приходили сюда довольно часто.

С их сигарами, венками, слезами, траурными повязками, тяжелыми экипажами, черными лошадьми, бьющими копытами у ворот.

Их слухи, их беспокойство, их шепот о том, что не имеет к нам никакого отношения.

Их теплая плоть, парок дыхания, влажные глаза, неудобное нижнее белье.

Их жуткие лопаты, брошенные кое-как под нашими деревьями.

Но трогательно. Боже мой!

Не то чтобы они иногда не трогали нас.

О, они тронут вас, не сомневайтесь. Затолкают вас в ваш хворь-ларь.

Оденут так, как они хотели. Зашьют и раскрасят как нужно.

Но как только все это проделают, они больше вас уже не тронут никогда.

А Рейвенден.

Рейвендена они снова тронули.

Но такое вот трогание…

Никто не хочет, чтобы его так трогали.

Крыша этого каменного дома протекала. Его хворь-ларь оказался поврежденным.

Они вытащили его на свет божий, сняли крышку.

Стояла осень, и листья падали на беднягу. Он из гордых. Банкир. Говорил, у него свой особняк на…

Они вытащили его из гроба и бросили — бух! — в новый. Потом спросили в шутку, не больно ли, а если больно, то не подаст ли он на них жалобу? Потом они долго, с удовольствием, курили, а бедняга Рейвенден (половина внутри, половина снаружи, голова под невероятным углом) все это время тихим голосом просил их, чтобы они были так любезны положить его более пристойно…

Так вот трогание…

Никто этого не хочет.

Но это… это другое.

Промедлить, задержаться — вот что он шептал прямо в ухо? Боже мой! Боже мой!

Чтобы тебя трогали с такой любовью, с таким чувством, словно ты все еще…

Здоров.