Джордж Сартон – История античной науки. Открытия великих ученых и мыслителей древности (страница 91)
Стиль его столь же честен и суров, сколь и его мысли; он писал серьезно, кратко, точно, ясно и пылко. Он старался по возможности точно излагать подробности, и в целом его повествование кажется взвешенным.
Один композиционный прием Фукидида особенно часто и многословно обсуждается всеми критиками: его привычка (которую он разделял с другими античными историками) включать в свое повествование речи. Послушаем его самого: «Что до речей (как произнесенных перед войной, так и во время ее), то в точности запомнить и воспроизвести их смысл было невозможно – ни тех, которые мне пришлось самому слышать, ни тех, о которых мне передавали другие. Но то, что, по-моему, каждый оратор мог бы сказать самого подходящего по данному вопросу (причем я, насколько возможно ближе, придерживаюсь общего смысла действительно произнесенных речей), это я и заставил их говорить в моей истории»[83].
Разве он выразился недостаточно ясно? Как только поняли, что речи не следует понимать буквально, уже не столь важно, записаны они прямо или косвенно, в кавычках или без них. Само по себе написание речей было условностью, которая никого не обманывала. Это было необходимым или, по крайней мере, оправданным обычаем, потому что древние не могли знать подлинные слова того или иного человека, если не присутствовали при событии и не обладали хорошей памятью; в наши дни подобный обычай отмер, поскольку можно без труда получить буквальные отчеты о тех или иных речах.
Последний вопрос, который может задать думающий читатель: как стало возможным, чтобы афинянин-патриот столь бесстрастно описывал события, приведшие к ужасному поражению его родины? Ответ уже был дан – по крайней мере, отчасти. Фукидид, конечно, был патриотом, он пылко любил афинскую демократию, но, помимо того, он был и ученым. Превыше всего остального он ценил верность истине. Во-вторых, его вера в демократию была настолько глубокой, что он не признавал поражение Афин окончательным. После этого поражения Афины оставались – или могли остаться – тем, чем были прежде: школой Греции, «школой всей Эллады»[84]. Как объяснил Перикл в своей речи в память о павших, главный плод демократии – не продуктивность, а образование. Несмотря на превратности судьбы, Афины продолжали образовывать Грецию и весь западный мир; вера Перикла и Фукидида нашла достаточно оправданий.
«Тотчас же в начале лета две трети боевых сил пелопоннесцев и союзников, как и в первый раз, совершили вторжение в Аттику во главе с царем лакедемонян Архидамом, сыном Зевксиппа. Разбив лагерь, они начали разорять страну. Враги находились всего лишь несколько дней в Аттике, когда в Афинах появились первые признаки заразной болезни, которая, как говорят, уже раньше вспыхивала во многих местах, особенно на Лемносе и в других местах. Но никогда еще чума не поражала так молниеносно и с такой силой и на памяти людей нигде не уносила столь много человеческих жизней. Действительно, и врачи, впервые лечившие болезнь, не зная ее природы, не могли помочь больным и сами становились первыми жертвами заразы, так как им чаще всего приходилось соприкасаться с больными. Впрочем, против болезни были бессильны также и все другие человеческие средства. Все мольбы в храмах, обращения к оракулам и прорицателям были напрасны. Наконец люди, сломленные бедствием, совершенно оставили надежды на спасение.
Впервые, как передают, болезнь началась в Эфиопии, что над Египтом. Оттуда она распространилась на Египет, Ливию и на большую часть владений персидского царя. Совершенно внезапно болезнь вспыхнула также и в Афинах; первые случаи заболевания появились среди населения Пирея (жители Пирея даже пустили слух, что пелопоннесцы отравляли цистерны; ведь тогда в Пирее еще не было колодцев). Позднее болезнь проникла также и в верхний город, и тогда стало умирать гораздо больше людей. Я предоставляю каждому (будь то врач или человек, не сведущий в медицине) судить об этой напасти, то есть о вероятных причинах ее возникновения и о том, почему следствием ее были столь удивительные перемены в состоянии здоровья. Скажу только, каким образом эта болезнь возникла, и опишу ее проявления, чтобы, исходя из этого, в случае если она снова возникнет, ее можно было бы распознать. Я ведь сам страдал от этой болезни и наблюдал ее течение у других.
В этот год до вспышки повальной болезни (по всеобщему признанию) в городе почти не было других заболеваний. Если же кто-нибудь ранее страдал каким-либо недугом, то теперь все переходило в одну эту болезнь. У других же, до той поры совершенно здоровых, без всякой внешней причины вдруг появлялся сильный жар в голове, покраснение и воспаление глаз. Внутри же глотка и язык тотчас становились кроваво-красными, а дыхание – прерывистым и зловонным. Сразу же после этих явлений больной начинал чихать и хрипеть, и через некоторое время болезнь переходила на грудь с сильным кашлем. Когда же болезнь проникала в брюшную полость и желудок, то начинались тошнота и выделение желчи всех разновидностей, известных врачам, с рвотой, сопровождаемой сильной болью. Большинство больных страдало от мучительного позыва на икоту, вызывавшего сильные судороги. Причем у одних это наблюдалось после ослабления рвоты, у других же продолжалось и позднее. Тело больного было не слишком горячим на ощупь и не бледным, но с каким-то красновато-сизым оттенком и покрывалось, как сыпью, маленькими гнойными волдырями и нарывами. Внутри же жар был настолько велик, что больные не могли вынести даже тончайших покрывал, кисейных накидок или чего-либо подобного, и им оставалось только лежать нагими, а приятнее всего было погрузиться в холодную воду. Мучимые неутолимой жаждой, больные, остававшиеся без присмотра, кидались в колодцы; сколько бы они ни пили, это не приносило облегчения. К тому же больной все время страдал от беспокойства и бессонницы. На протяжении острого периода болезни организм не слабел, но сверх ожидания сопротивлялся болезни, так что наступала смерть либо в большинстве случаев от внутреннего жара на девятый или седьмой день, когда больной был еще не совсем обессилен, либо если организм преодолевал кризис, то болезнь переходила в брюшную полость, вызывая изъязвление кишечника и жестокий понос; чаще всего люди и погибали от слабости, вызванной этим поносом. Так недуг, очаг которого первоначально находился в голове, распространялся затем сверху донизу по всему телу. И если кто-либо выживал, то последствием перенесенной болезни было поражение конечностей: болезнь поражала даже половые органы и пальцы на руках и ногах, так что многие оставались в живых, лишившись этих частей, а иные даже слепли. Некоторые, выздоровев, совершенно теряли память и не узнавали ни самих себя, ни своих родных.
Необычность этой болезни, превышающая любые средства выражения, проявлялась не только в том, что болезнь поражала людей с такой силой, которую не могла вынести человеческая природа, но и в том, что, в отличие от всего наблюдавшегося ранее, птицы и четвероногие животные, питающиеся человеческими трупами, вовсе не касались трупов (хотя много покойников оставалось непогребенными) или, прикоснувшись к ним, погибали»[85].
Это не конец описания, но мы процитировали самое основное, что касается медицинской стороны. Примечательно, что афиняне вначале объясняли чуму тем, что враг намеренно отравлял цистерны. То же самое повторяется во многих рассказах о чуме вплоть до XVII в. Медицинское описание, данное Фукидидом, может показаться людям несведущим вполне ясным, однако его недостаточно для точного диагноза. Эпидемия, возможно, была новой, то есть была вызвана появлением нового микроба или вируса, к которому организмы афинян оказались не готовы. Этим объясняется стремительность распространения и смертельный характер болезни (хотя скученность, полуголодное существование и отсутствие гигиены способны объяснить многое, даже если микроб не был новым). Нам известно, что болезни, проникающие на девственную территорию, сеют огромные разрушения. Так было с «черной смертью» в середине XIV в.; с сифилисом в конце XV в.; эпидемией оспы среди ацтеков в 1520 г.; европейской пандемией холеры 1831–1832 гг.; эпидемией кори на островах Фиджи в 1875 г. Сходные примеры можно взять из истории эпидемий, поражавших растения и животных: например, внезапное и катастрофическое появление шелкопряда непарного в Массачусетсе в 1889 г.; нашествие щитовок Сан-Хосе в восточных штатах США в 1893 г.; долгоносика хлопкового в Техасе в 1894 г. и т. д. Вполне возможно, что афинская чума была первой в своем роде и что она никогда в точности не повторялась; более того, реакция людей, не перенесших заболевание, отличается от реакции тех, кто, так сказать, «потерял девственность» до болезни и приобрел некоторую степень иммунитета.