Джордж Сартон – История античной науки. Открытия великих ученых и мыслителей древности (страница 90)

И последние слова речи Перикла: «Итак, подобно своим предшественникам, я, по обычаю, высказал в своей речи то, что считал необходимым сказать в честь погибших героев. Отчасти мы уже воздали павшим почести погребения, а наш город возьмет на себя содержание их детей до поры возмужалости – это высокая награда, подобная венку, пожалованному осиротевшим детям героев за столь великие подвиги. Ведь в городе, где за военную доблесть положена величайшая награда, там и граждане самые доблестные. А теперь, оплакав должным образом своих близких, расходитесь» [79].

Читая эти слова, американцы невольно вспоминают Геттисбергскую речь Линкольна, и к вечной чести обоих государственных деятелей – очень далеких друг от друга во времени и пространстве – служит то, что их речи в память павших так близки своим благородством и самообладанием.

Позицию другой стороны Фукидид приводит, цитируя слова «Клеона, сына Клеенета, который на предшествующем собрании провел решение, осуждавшее митиленцев на смерть. Этот человек вообще был самым неистовым из граждан и в то время обладал наибольшим влиянием в народном собрании»[80].

Клеон сказал: «Мне и прежде уже нередко приходилось убеждаться в неспособности демократии властвовать над другими государствами»[81], – и далее он объясняет, что демократия и империя несовместимы. Таким образом, перед афинянами в конце V в. до н. э. встала та же дилемма, что и перед Великобританией, Францией, Голландией и Америкой в наши дни. Горько читать Перикла и Клеона сегодня, когда демократия сталкивается с новыми испытаниями. Очень важно обдумать бессмертные слова Перикла, но не менее важно уделить внимание и консервативным предостережениям Клеона.

Фукидид помогал своим современникам – как помогает и нам – понять основополагающие различия между людьми. Одни из них врожденные, другие возникают под влиянием среды, однако глубоко укореняются. Он видел свой долг в том, чтобы сравнить двух непримиримых врагов, Афины и Спарту. Афиняне характеризуются (в частности, в речи Перикла в память павших) своим стремлением к знаниям и любопытством, экспансивностью, гостеприимством, изяществом и вкусом, щедростью и неугомонностью; лакедемоняне были сравнительно бедны, серьезны, эгоцентричны, неторопливы, тихи, консервативны, осторожны, ревнивы, упорны и терпеливы. Иметь врагами таких людей (хороших по-своему) было ужасно. Два типа людей по-прежнему существуют, и битва между Афинами и Спартой еще идет – возможно, она никогда не будет закончена. Научное описание, которым снабдил нас Фукидид, ярче, чем если бы он попытался для красоты писать речи, подобные речи защитника на суде, не такие объективные и беспристрастные. В конце концов, нет ничего более трогательного, чем правда.

Можно пожалеть о том, что Фукидид был настолько поглощен своей задачей, что не обращал внимания на все остальное. Он не описал ни современное ему общество, ни несравненные достижения греческих художников и мыслителей. То была одна из золотых эпох, и ее описание таким умным и чутким свидетелем, как Фукидид, было бы поистине драгоценно! Он, однако, был ученым (не могу не твердить об одном и том же), который понимал, что у научного исследования должна быть тема, не слишком неохватная и четко очерченная. Фукидид не нарисовал картину золотого века Афин, зато со всей возможной точностью и правдивостью дал описание смертельной схватки Афин с безжалостным врагом. В том заключалась его задача, и ничто не могло отвлечь его от нее.

Неоднократно выдвигались возражения, что метод и взгляды Фукидида менялись за тридцать лет работы; филологи пытались доказать это с помощью внутреннего анализа текста. Если помнить о том, что Фукидид то и дело перечитывал и редактировал свой труд и что часть Книги I могла быть отредактирована так же поздно, как и часть Книги VII, становится ясно, что подобный анализ ненадежен. Тем не менее мы готовы согласиться с общим мнением. Хотя, приступая к своему труду, Фукидид был уже зрелым человеком, его опыт и восприятие менялись. Должно быть, он испытал разочарование после нарушения Никиева мира и неудачи сицилийской экспедиции. Он не мог одинаково смотреть на вещи до и после этих ужасных событий. Должно быть, события повлияли на него, как на любого ученого, который долго занят своим трудом: он не мог не меняться с течением жизни, по мере написания своей книги.

Мы должны ненадолго вернуться к первым главам книги Фукидида, к его вступлению, посвященному древнейшей истории Греции. Чрезвычайно важно, что он счел необходимым написать такое вступление. Дело в том, что Фукидид (как Гиппократ Косский, что мы увидим позже) был человеком современным; он так же сознавал свою современность и свое соответствие современным требованиям, как мы сейчас. И он понимал, что текущую обстановку постепенно создавали события начиная с далекого прошлого. Вот почему краткое изложение прошлых событий было необходимым. И все же мы невольно испытываем изумление, узнав, что Фукидид в некоторой степени (учитывая свои средства) подходил к делу так, как мы подошли бы сейчас. Так, он заключил, что рассказ Гомера о Троянской войне, хотя и украшенный его поэтическим воображением, должен быть основан на реальных событиях. Говоря об островах в Эгейском море, он замечает: «Но разбойниками были островитяне – карийцы и финикияне, поселения которых находились на большинстве островов. Вот доказательство этого. Когда афиняне в эту войну произвели очищение Делоса и все гробницы были увезены с острова, то свыше половины покойников оказались карийцами: их опознали по оружию, погребенному вместе с ними, и по способу захоронения, существующему у них и поныне»[82].

Фукидид – единственный античный писатель, который доказывал происхождение греков с помощью археологических свидетельств. Его можно назвать отцом археологии, как Геродота – отцом этнологии. Вступление проливает некоторый свет и на его философию истории. Он – сторонник концепции прогресса, а не идеи регресса, выраженной Гесиодом, что вплоть до XVII в. было более распространенной точкой зрения. Однако его слова, процитированные выше, предполагают возможность повторов в истории человечества. Фукидид не уточняет свое предположение, и потому никто не имеет права сравнивать его взгляды с идеей Платона о повторяемости (или цикличности) и о вечном возвращении. Возможно, Фукидид имел в виду просто следующее: при повторении сходных обстоятельств следует ожидать сходных результатов. К обстоятельствам, которые историк должен учитывать непременно, относятся человеческие страсти, и они не сильно изменяются в зависимости от времени и места. Таким образом, изучение прошлого способно помочь историкам предвидеть последствия человеческих конфликтов, как изучение историй той или иной болезни помогает врачам предсказать вероятное ее течение.

Фукидид распространял бесстрастность и объективность на себя самого: он почти не говорил о своих осуждениях и ссылке, не оправдывался. Что это – презрение или реакция спокойной и гордой совести? Или научная объективность? Может быть, в данном случае все три фактора объединились, но главным образом речь идет о третьем из них.

Где истоки научного кругозора Фукидида? Объективность и беспристрастность, сделавшие возможным такой кругозор, несомненно, у него имелись, однако внешние обстоятельства могли как подхлестнуть, так и замедлить его развитие. Кругозору способствовало его образование. Фукидид учился у Антифона из Рамноса и других софистов. К софистике привыкли относиться с такой неприязнью, что нам, вероятно, трудно понять, насколько полезной была она в V в. до н. э. Во-первых, необходимо помнить, что большинство афинян в силу необходимости придерживались реалистичной концепции правды. Участникам народного собрания приходилось определять сравнительную ценность различных просьб и исков. Как этого добиться? Как выбрать между двумя ораторами, отстаивающими противоположные точки зрения в политическом противостоянии? Редко бывает так, что одна сторона совершенно белая, а другая – черная. Вопросы не настолько просты. Конечно, сторонники той или иной партии слепо голосуют за свою партию. Софисты же, во всяком случае лучшие из них, учили молодых людей избегать предубеждений и прочих предвзятых мнений, презирать ложь и суеверия. Неплохая подготовка для рационального и научного мышления! Софисты, распространявшие учение об относительности правды, не обязательно были циниками или скептиками; благодаря своему политическому опыту они прекрасно сознавали, какие трудности могут вызывать предубеждение и зашоренность мышления. В чисто научных спорах сравнительно просто выбрать правильный путь, но в политике первыми предпосылками к обнаружению истины являются достаточная объективность, терпимость и сочувствие к противнику. Благодаря своей гениальности Фукидид оказался на удивление хорошо подготовленным к тому, чтобы понимать такое учение. Он отличался редкой широтой мышления и объективностью.

Любовь к истине позволяла ему видеть текущую обстановку, беспристрастно записывать и классифицировать свои наблюдения; он обладал способностью видеть вещи такими, какие они есть, однако смотрел на них с точки зрения вечности. В целом Фукидид не считался с нравственностью событий; достаточно было их описывать. Тем не менее он сообщал об упадке и развращенности, которые сопровождали чуму и прочие невзгоды бесконечного конфликта. Эта тема хорошо знакома тем, кто изучает любую войну.