Джордж Сартон – История античной науки. Открытия великих ученых и мыслителей древности (страница 159)

В труде рассмотрено столько тем и проблем, что даже их кратчайшее перечисление займет слишком много места. Наверное, лучший пример политической мудрости Аристотеля можно найти в книге V, которую можно назвать естественной историей революций. Аристотель задается вопросом, каковы причины, симптомы революций и лекарство от них – в том же духе, что врач задается вопросом о диагнозе и лечении болезни. Почему происходят государственные перевороты? Их вызывают общественное неравенство, конфликты между разными политическими взглядами, страсти; следует различать причины, которые могут быть очень глубокими и хроническими, и стимулы, происшествия, которые могут дать начало мятежу. Существует ли возможность предотвратить подобные беды? Следует избегать беззакония и обмана по отношению к непривилегированным классам, сохранять добрые чувства между правителями и народом, внимательно следить за теми, кто ведет подрывную деятельность, время от времени пересматривать имущественный ценз, не позволять отдельным личностям или классам забирать слишком много власти, предотвращать коррумпированность государственных чиновников, быть умеренными во всем. Тот, кто прочтет всю книгу, сумеет оценить широту мышления Аристотеля и его современность. «Политику» и поныне можно использовать как учебник в школе государственного управления.

В двух последних книгах, оставшихся неоконченными, описывается и обсуждается идеальная республика. Они напоминают о Платоне, на которого автор часто ссылается и которого критикует, но какая разница между слепым догматизмом Платона и разумной необходимостью Аристотеля! Нельзя сказать, что Аристотель никогда не был догматиком или был лишен суеверий. Подобно всем великим людям, и у него имелись «мертвые зоны», области, в которых он плохо разбирался, но мы, как всегда, должны иметь в виду то, что эти области по большей части объясняются его окружением. Ни один человек, каким бы самобытным и великим он ни был, не способен полностью избавиться от ограничений своего времени и места.

Одно из «слепых пятен» можно объяснить малыми размерами греческих городов-государств. Как правило, они ограничивались полисом и окружающими его землями. Там возникала возможность своего рода демократического правительства, в лучшем случае похожего на городские собрания в Новой Англии или в швейцарских кантонах. Не было необходимости делегирования власти, а Аристотелю не нужно было обсуждать очень трудные проблемы представительского правительства.

Худшая его «мертвая зона» связана с рабством, которое он считал «естественным». Он пишет: «Очевидно, во всяком случае, что одни люди по природе свободны, другие – рабы, и этим последним быть рабами и полезно и справедливо»[166].

И ниже: «…неизбежно приходится согласиться, что одни люди повсюду рабы, другие нигде таковыми не бывают. Таким же точно образом они судят и о благородстве происхождения. Себя они считают благородными не только у себя, но и повсюду, варваров же – только на их родине, как будто в одном случае имеется благородство и свобода безусловные, в другом – небезусловные»[167].

Аристотель был настолько в этом убежден, что дал свое благословение такой войне, какую наши деды назвали бы «колониальной». Он пишет:

«Если верно то, что природа ничего не создает в незаконченном виде и напрасно, то следует признать, что она создает все вышеупомянутое ради людей.

Поэтому и военное искусство можно рассматривать до известной степени как естественное средство для приобретения собственности, ведь искусство охоты есть часть военного искусства: охотиться должно как на диких животных, так и на тех людей, которые, будучи от природы предназначенными к подчинению, не желают подчиняться; такая война по природе своей справедлива»[168].

Правда, чудовищно? Но разве наши собственные мысли о войне и мире настолько безгрешны, что мы имеем право осуждать других?

После такого нет необходимости далее изучать взгляды Аристотеля на войну и мир; поскольку война сравнивается с охотой, изначальная точка зрения искажена. Во-первых, его сбивала с пути биологическая аналогия. Однако нельзя забывать о том, сколько веков должно было пройти, сколько ужасов и преступлений должно было совершиться, прежде чем люди наконец сумели понять несправедливость и бесчеловечность войн и осудить их. Вспомним, что в XVII в., почти через две тысячи лет после Аристотеля, выходец из благородной семьи Р. Декарт счел правильным записаться в голландскую армию и принять участие в войне, которая его никоим образом не касалась: войну он считал хорошей тренировкой, приятным времяпрепровождением – и больше ничем.

Тем не менее у нас остается законный повод для тревоги. Как мог такой философ, такой великий мудрец, как Аристотель, даже произносить подобные вещи о других людях – рабах? Рабство существовало с незапамятных времен, и в Афинах оно настолько укоренилось, что считалось в порядке вещей. Можно сказать, что в этом смысле в Афинах никогда не было народной демократии; там было господство олигархии, там эксплуатировалась масса бессловесных рабов. Вспомните великого католического философа святого Фому Аквинского (XIII – 2), который жил через 16 веков после Аристотеля, но по-прежнему считал рабство оправданным. Некатолики поспешат возразить, что Фома Аквинский жил в Средние века, чего же можно от него ожидать? Хорошо, давайте забудем Фому Аквинского и Средние века. За ними последовали эпоха Возрождения, Реформация, век Просвещения, Великая французская революция, американская Война за независимость – однако всего 100–200 лет назад по-прежнему находились благородные христиане, которые верили, что рабство чернокожих оправданно и естественно. Можно ли винить Аристотеля в неспособности осознать бесчеловечность поступков, вина за которые еще отягощает нашу совесть?

Такими же примитивными кажутся и взгляды Аристотеля на торговлю, и нам снова не нужно заходить слишком далеко в прошлое, чтобы вспомнить благородных джентльменов, которые считали постыдным занятие торговлей и свысока смотрели на торговцев как на представителей низшего сословия.

«Вот почему для всех сообразное с природой искусство наживать состоит в извлечении пользы от плодов и животных.

Это искусство, как мы сказали, бывает двояким: с одной стороны, оно относится к области торговли, с другой – к области домохозяйства, причем последнее обусловлено необходимостью и заслуживает похвалы, обменная же деятельность по справедливости вызывает порицание, как деятельность, обусловленная не естественными причинами, но [возникшая в силу необходимости взаимного] обмена [между людьми]»[169].

Выше мы уже приводили историю финансовой спекуляции Фалеса. Аристотель приводит еще одну историю того же типа: «Так, в Сицилии некто скупил на отданные ему в рост деньги все железо из железоделательных мастерских, а затем, когда прибыли торговцы из гаваней, стал продавать железо как монополист, с небольшой надбавкой на его обычную цену. И все-таки он на пятьдесят талантов заработал сто. Узнав об этом, Дионисий издал приказ, в силу которого этому человеку разрешалось увезти деньги с собой, сам же он, однако, должен был оставить Сиракузы, так как он нашел источник доходов, который наносит ущерб интересам Дионисия. Находчивость Фалеса и сицилийца была сходна: оба сумели в одинаковой мере обеспечить себе монополию. Такого рода сведения полезно иметь и политическим деятелям: многие государства, как и семьи, но еще в большей степени нуждаются в денежных средствах и в такого рода доходах. Встречаются и такие государственные мужи, вся деятельность которых направлена к этой цели»[170].

Любопытно, что Аристотель почти не касается денежных займов, хотя в его время было много ростовщиков, банкиров и менял. Ростовщичество упоминается без объяснений, просто как один из способов наживать состояние. Дача денег в долг под проценты осуждалась иудаизмом и христианством; позже ростовщичество осудил и Фома Аквинский. Понадобилось еще много веков, чтобы провести различие между взиманием скромных и избыточных процентов, между законным банковским делом и собственно ростовщичеством. Ясно, что Аристотель не был экономистом; для него было вовсе не так естественно вникать в экономические вопросы, как сознавать существование политических или социологических проблем. Отсюда возникает любопытная загадка. Экономические реалии так же древни, как и само общество; почему же понадобилось столько времени для того, чтобы внедрить их в науку и философию?

Конечно, Аристотелеву политику нельзя назвать правильной, но она не была и в корне неправильной, как у Платона. Все искупало желание Аристотеля идти на компромисс. Хотя его политика далека от идеала, она все же была способна совершенствоваться. Аристотель изучил все формы правления, существовавшие в его время или до него, и пришел к выводу, что демократия полна рисков. Решение, которое ему больше всего нравилось, можно назвать компромиссом между платоновской аристократией, взвешенным феодализмом и какими-то демократическими идеями. Всем гражданам следует иметь возможность участвовать в управлении. Рабочие классы править не должны; правящие классы не должны работать – как и зарабатывать деньги. Правителям необходимо правильное образование. Философам следует быть не правителями, а учителями; философия – жизненно важная часть образования благородного человека. Полис Аристотеля – не своего рода военный