Джордж Сартон – История античной науки. Открытия великих ученых и мыслителей древности (страница 161)

Уникальность творчества Феопомпа заключается в его психологичности. Да, он описывал события с точки зрения географии и политики, но главные мотивы искал в умах великих людей. Он был очень образован и критичен. При невероятной самоуверенности он был проницательным политиком, выдающимся психологом, предшественником Саллюстия (I – 2 до н. э.) и даже Тацита (I – 2). Он не ведал страха и нажил много врагов. Он не пощадил того самого правителя, которым больше всего восхищался; поступки Филиппа он описал до крайности мрачно. Был он злобен или правдив, ожесточен или просто предусмотрителен? Безусловно, ему были свойственны резкость, сарказм, цинизм. Его обвиняли в проспартанских настроениях, как его отца; такое вполне возможно. Феопомп находил больше поводов для критики в Афинах, чем в Спарте, но и последнюю не щадил. Он был сатириком, всегда готовым осудить зло там, где видел его или думал, что видит; дело было не в смелости, а скорее в неугомонности. Весьма вероятно, что его ожесточенность росла благодаря его ораторским способностям и литературному дарованию; говорят, что такие, как он, часто кусают, потому что не могут устоять от соблазна произнести зажигательную речь или нарисовать поразительный и жестокий образ.

Г. Мюррей пролил больше света на личность Феопомпа. По поводу его самоуверенности он остроумно заметил: «Критики сурово порицают его за ошибки… Но нам следует помнить, что современный писатель не имеет права хвалить себя. Он просто договаривается с издателем, что заплатит такую-то сумму за рекламу, и таким образом добивается большого и дорогого похвального отзыва и потому в предисловии может себе позволить быть скромным, как фиалка. У Феопомпа таких преимуществ не было»[172].

Эфор стремился избегать мифов; Феопомп же, напротив, похоже, их любил. Он смотрел на них глазами не посредственного рационалиста, а скорее философа, такого как Платон. Добродетель исчезала, правда становилась неуловимой. Может быть, ее можно найти среди мифов и легенд, «того, чего никогда не случалось, но было всегда». Феопомп был циником – не только в общепринятом смысле этого слова (можно ожидать, что интеллигентный человек, очутившийся в новом мире после того, как его страна потерпела сокрушительное поражение, разовьет в себе циничное отношение к окружающей его действительности), но и в техническом смысле. Единственным философом, которого он хвалил, был Антисфен, основатель школы киников. Циничная реакция была естественной и в какой-то степени здоровой; то был бунт свободного духа против гнетущих обстоятельств. Мир разваливался на части, все казалось суетным, кроме человеческой души. Феопомп, возможно, был не таким радикалом, как Антисфен или Диоген, но он понимал киников и ценил их.

Для греков настали мрачные времена. При македонском иге для них существовали две крайние реакции: циничная и скептическая, примером чему служит Феопомп, – и уход в суеверия, что, скорее всего, было более распространено среди необразованных людей, но ни в коей мере не сводилось только к ним. Можно не сомневаться, что маги, предсказатели, чудотворцы и главные жрецы при храмах, гротах, священных источниках и оракулах в то время процветали. Люди могли выдерживать несчастья до определенной точки; когда эта точка достигнута, они должны защищаться с помощью сарказма и других форм мятежа, иначе упадут перед неизбежным, унизят и оскорбят свой разум.

Историки науки

Две эти формы реакции можно считать крайними слева и справа; мы должны заключить, что мудрейшие люди не теряли равновесия, но продолжали свои труды, стараясь по возможности сохранять невозмутимость. Они страдали не меньше, а может, и больше обычных людей, но старались этого не показывать – и часто преуспевали. Так было не только с великим учителем Аристотелем, но и с людьми не столь великими; возможно, им недоставало творческих способностей, зато хватало благоразумия и выдержки.

Среди этих не столь великих я бы хотел отвести почетное место нашим духовным предкам, первым историкам науки. С тремя из них мы уже встречались, и все они были современниками Аристотеля – Евдем Родосский и Феофраст Эресский, которые писали историю арифметики, геометрии и астрономии, и, на гораздо более низком уровне, Менон, который описал историю медицины.

Их труды внушают оптимизм по двум причинам. Во-первых, они доказывают: наука уже стала такой богатой и сложной, что появилась необходимость в исторических обзорах и философских размышлениях. К концу IV в. ученые и врачи настолько далеко ушли от примитивных опытов и наивных обобщений, что им наверняка хотелось задаться вопросом: «Откуда мы пришли? Где мы блуждали? Как мы достигли нынешнего положения?» А потом задать еще более важный вопрос: «Куда мы идем?»

Наверное, нам легче понять их сейчас, чем в более спокойный исторический период, скажем, в середине Викторианской эпохи. Мы так же разочарованы в политике и экономике, как и афиняне 23 столетия назад, но в то же время мы даже больше, чем они, ошеломлены прогрессом науки и техники.

Кроме того, древние историки науки были похожи на нас, защитников разума от иррационализма и свободы от суеверий и духовного рабства.

Риторика

Аристотель учил не только естественным наукам и философии, но и гуманитарным наукам. Он сочинил одно или два пособия по риторике и одно по поэтике.

Кто в наши дни стремится изучать риторику, кроме простаков? Отдельные читатели даже спросят: «Что такое риторика?» Еще около 50 лет назад в таком вопросе не было необходимости, но сейчас этот предмет в наших высших учебных заведениях почти полностью заброшен (кроме факультетов теологии) или преподается факультативно. Риторика – это искусство выразительной и убедительной речи. Главный трактат Аристотеля, посвященный риторике, разделен на три книги. Анализировать их нет смысла, так как предмет, как часть гуманитарных наук, очень сложен. Предложим лишь несколько общих замечаний.

Первая книга в основном посвящена определениям риторики в целом и ее разновидностей. Ритор, или назовем его оратором, должен стараться объяснить цель своего послания и убедить слушателей, что его речь верна и достойна внимания. Есть три вида риторики (или ораторского искусства), которые можно назвать политической («совещательной»), судебной и научной («эпидиктической»). Политические ораторы должны учиться спорить на политические темы на народных собраниях; судебные ораторы сродни адвокатам, которые выступают в суде; научные ораторы напоминают преподавателей, которые обсуждают жизнь и творчество, философию или искусство перед аудиторией, состоящей из коллег или студентов. Эти три вида ораторского искусства, очевидно, разные и требуют разных подходов, которые описывает Аристотель. В подробных разъяснениях не было смысла, так как каждый студент Ликея, каждый образованный афинянин уже знакомился на практике с этими вопросами. Оставалось прояснить самые важные места. Более того, афиняне едва ли не с детства были так хорошо знакомы со всеми видами ораторского искусства, что невольно гадаешь, почему Аристотель включил в систему преподавания риторику. Возможно, потому, что ораторское искусство чрезвычайно важно. Хотя риторика была всем знакома, Аристотель ощущал потребность переосмыслить ее с новой, незнакомой точки зрения.

Ораторское искусство подразумевает страстность – как оратора, так и слушателей. Речь идет о конфликте страстей, и ораторское искусство заключается в том, чтобы сформировать и направить страсти тех, кто слушает его, – так, как ему кажется, будет справедливо и правильно. Поэтому во второй книге анализируются многочисленные страсти: безмятежность и гнев, дружба и вражда, страх и уверенность, стыд и бесстыдство, доброта и недоброта, жалость, возмущение, зависть, соперничество, – страсти, которые характерны для разных возрастов, страсти, которые сопровождают богатство и власть (или их отсутствие). Его можно назвать малым пособием по практической психологии. Оратор должен быть знатоком психологии. Для него недостаточно знать собственный разум. Он должен знать разум, качества и недостатки людей, которых он стремится убедить и обратить в свою веру. Эта часть «Риторики» оказала очень сильное влияние на средневековое мышление, свидетельством чему многочисленные книги, в которых обсуждаются человеческие страсти – либо с риторической точки зрения, либо с точки зрения нравственности и религиозного спасения. Одно из многих отступлений во второй книге посвящено использованию афоризмов (или пословиц); народная мудрость – краткое изложение народного опыта и мудрости предков. Оратор должен учиться пользоваться афоризмами как средством передачи собственных доводов; чем лучше аудитория знает эти афоризмы, тем лучше они помогут оратору внушить то, что он хочет, чтобы его слушатели поняли и запомнили.

Книга третья, которая, возможно, была отдельным трудом, но является такой же подлинной, как две первые, больше посвящена стилю и языку. Почти все, о чем мы говорили, в основном предназначено знатокам древнегреческого языка. Античные ораторы (не только греческие, но и римские) придавали большое значение музыкальности своих речей, таким чертам, как ритмичность прозы и периодичность. Обсуждение хорошего языка, полностью приемлемого для цели, какой он должен служить, включает проблемы, которые мы называем грамматическими.