Джордж Мартин – Фантастический Нью-Йорк: Истории из города, который никогда не спит (страница 76)

– Значит, ты нарисуешь картинку, благодаря которой семейство кочевых кентавров попадет в Мексику? И как ты намереваешься это сделать?

Как обычно, мы оба несли ответственность за обещания одного из нас, и поэтому я считал, что в данном случае высокомерие мне позволительно.

– Сделаю. Это делали, – на лице Фила появилось решительное и даже свирепое выражение, которое я обычно видел у него в уличных драках с толстяком Стиви Хаузером и Милти Меллингером, не упускавшим случая поддразнить моего друга, – еще в Средние века. Роджер Бэкон, например. Я читал об этом. Но тебе придется добыть для меня карты. Чем больше – тем лучше. Мне нужно до хрена карт, целая тонна, и чтобы на них подробно был изображен каждый клочок земли отсюда – да-да, прямо от твоего дома – до техасской границы. Понял? Найди мне карты. А еще зайди к Бернардо и одолжи у него свечку его матери. Он говорит, что она получила ее от ведьмы в Сан-Хуане. Хуже не будет.

– Но они говорят, что не умеют читать…

– Бигл, я уже давненько не вспоминал про те два бакса…

– Карты, понял тебя. Карты. Думаешь, они из Канады? Лето проводят там, а зимуют в Мексике? Я в этом не сомневаюсь.

– Карты, Бигл!

Следующим днем была суббота, и Фил не придумал ничего лучше, чем разбудить меня в семь утра и скомандовать, чтобы я поднимал свою ленивую задницу и шел искать карты. На это я ответил несколькими емкими выражениями, подхваченными у Анхеля Саласара, моего «наставника» в иностранных языках, и к половине седьмого отправился к заправочной станции вверх по улице. К десяти утра я объехал на велосипеде все заправки в окру́ге, прихватил толстенный дорожный атлас моих родителей и торжествующе шмякнул все добро – включая ведьминскую свечу мамаши Бернардо – Филу на кровать.

– И что ты скажешь теперь, о верховный главнокомандующий?

– Теперь сходи выгуляй Дасти, – Фил уже подготовил свой любимый мольберт и теперь подыскивал подходящую бумагу. – Потом отправляйся писать свою поэму, а когда закончишь, возвращайся и прогуляйся с Дасти еще раз. Потом делай что хочешь. Работенка не пыльная, у тебя получится.

Дасти была старым коккер-спаниелем Фила, и за неимением собственной собаки я обходился ей. После прогулки я вернулся домой и уселся за стол, чтобы написать стихотворение для кентавриды. Я до сих пор помню первые строки:

Если б я был ястребом, Слал бы тебе письма, Шутки бестолковые Ветром в облаках. Если б я котом был, Ходил бы за покупками. Был бы я собакой, Косы б тебе плел. Был бы я медведем, Приносил дрова тебе, Следил за очагом твоим, Раздувал огонь. Если б я верблюдом был, Мусор выносил тебе. Был бы я лисой, С тобой бы говорил…

Дальше было еще много довольно дурацких четверостиший, но что поделать – в тринадцать лет я был настоящим романтиком и никогда не встречал красавиц, подобных ей. К тому же времени у меня было в обрез. Ладно, вот вам еще немного – мне понравилось, как я закончил стихотворение:

Если б я был тигром, Я бы пел тебе. Если б я был мышью, Я бы пел тебе. Если б я был рыбой, Я бы пел тебе…

Вечером я вернулся к Филу, чтобы снова выгулять Дасти. Фил заперся в комнате и работал; под дверью стояла тарелка с давно остывшим ужином. Его родители более-менее привыкли к причудам сына, но все равно беспокоились, равно как и моя мать беспокоилась по поводу моей «антисоциальности» и порой в самом прямом смысле подкупала Фила и Джейка, чтобы те брали меня с собой гулять. Я поспешил успокоить родителей Фила, объяснив, что у того серьезный и сложный проект, взял собаку и поводок и отправился на улицу. Когда я вернулся, было уже темно, но Фил так и не вышел из комнаты.

Не объявился он и на следующее утро; лишь после полудня раздался звонок:

– Все готово. Приходи.

Голос его звучал кошмарно.

А выглядел он еще хуже. Глаза красными кратерами зияли на бледном лице – настолько бледном, что стали отчетливо видны даже мелкие веснушки. Фил, словно дряхлый старик, едва волочил ноги и, судя по всему, испытывал боль во всем теле.

– Идем, – сказал он.

– И думать забудь. Ты до «Лапена»-то не дойдешь, – это был магазинчик на противоположной стороне улицы, торговавший сладостями и газетами. – Выспись, ради бога, а уж потом пойдем.

– Нет, идем сейчас, – Фил откашлялся, издавая такие же звуки, как двигатель машины моего отца зимним морозным утром.

Он взял металлический тубус, в котором когда-то хранились теннисные мячи. Я хотел взглянуть, но Фил не позволил.

– Увидишь все вместе с ними.

В тот момент он казался каким-то другим, не таким, как обычно.

Мы кое-как доковыляли до Ван-Кортланд-парка. Фил не мог идти быстро, и на это ушел почти весь вечер. Должно быть, он несколько часов просидел в одной позе, и теперь затекшие конечности противились любой физической активности. То и дело он останавливался, встряхивал руками и ногами и, пока мы добирались до парка, ему стало полегче.

Говорил он по-прежнему мало, и прижимал тубус к груди так, будто это был бесценный трофей или спасательный круг.

Кентавры ждали нас у камня. Мальчик заметил нас с холма и помчался к нам, крикнув родителям:

– Они идут!

На полпути он вдруг засмущался и повернулся обратно к родителям. Руки мужчины-кентавра были сложены на груди, а шкура кентавриды была покрыта темными влажными пятнами – погода портилась, приближались тучи. Они встретили нас молча.

– Я принес, что обещал. Вот, смотрите, – сказал Фил.

Кентавры осторожно приблизились, стараясь не пугать Фила. Тот открыл воздухонепроницаемый тубус, извлек скрученный лист бумаги и попросил кентавра подержать за конец.

– Видите? Вы вот здесь. А вот так вам нужно идти, чтобы попасть в Мексику.

Вытянув шею, я увидел роскошный акварельный рисунок дубовой роши, выполненный в мельчайших подробностях. Нарисован был не только наш камень, но и сущие мелочи вроде птичьего гнезда на самом высоком платане. Я не мог сказать, какие птицы там жили, но был уверен, что Фил знает наверняка. А вот сами кентавры были изображены схематично; мальчик был меньше родителей, и только. Они казались мне фишками в настольной игре.

Мужчина-кентавр не мог скрыть замешательства.

– Очень красиво. Вне всякого сомнения, очень красиво. Но я не вижу дороги.

– Подождите, это не все, – ответил Фил. – Возьмите бумагу с обеих сторон, – он протянул весь рулон кентавру. – А теперь держите, раскручивайте потихоньку и идите вперед по дороге. Просто идите!

Кентавр медленно пошел вперед, не сводя глаз с рисунка. Не успел он пройти и нескольких шагов, как воскликнул:

– Она движется! Движется!

Его жена и сын – и я – бросились к нему, чтобы посмотреть. Мне отдавили ноги, но это был сущий пустяк. Акварельный рисунок изменился, но совсем чуть-чуть. Теперь стала видна тропа, по которой шли кентавры – та же самая, по которой мы ходили в рощу и обратно. Кентавр полушепотом повторил:

– Она движется…

– И мы тоже, – заметила его жена. – Эти фигурки движутся вместе с нами.

– Не всегда, – голос Фила звучал заметно громче и увереннее. – Поверните налево и сойдите с дороги, и посмотрите, что будет.

Кентавр сделал как было сказано, но фигурки не шелохнулись, будто укоряя его за то, что он сбился с пути. Когда кентавр вернулся на тропу и сделал несколько шагов, фигурки снова двинулись за ним, скользя по листу как магнитные игрушки, которые были в ходу в те времена. Только теперь я заметил, что в хвосты нарисованных кентавров вклеены настоящие волоски – гнедой, темно-гнедой и серый.

Изумленный кентавр повернулся к Филу, не выпуская из рук бумагу.