Джордж Мартин – Фантастический Нью-Йорк: Истории из города, который никогда не спит (страница 75)
Вечером мы с Филом – теоретически – обсуждали по телефону домашнее задание по биологии, и он спросил меня:
– И что греческие мифы говорят о кентаврах?
– Во-первых, они не умеют пить, а если напьются – начинают буянить. Никогда не угощай кентавра пивом.
– Заметано. Еще что-нибудь?
– Ну, у греков есть две версии их происхождения, но обе запутанные, так что нет смысла рассказывать. Легенды сходятся в том, что кентавры агрессивны и воинственны: у них была жестокая битва с лапифами – они вроде как их дальние родичи, только люди, – в которой почти все кентавры погибли. Но некоторые из них были добрыми и благородными, например, Хирон. Остальные рядом с Хироном и близко не стояли. Он был целителем, астрологом и учителем – учил Одиссея, Ахилла, Геракла, Ясона, Тесея и много кого еще, – я задержался, перелистывая потрепанный томик «Мифологии» Булфинча, подаренный мне отцом на десятый день рождения. – Вроде все.
– Хмм… А про бронкских кентавров в твоей книжке что-нибудь написано? Или хотя бы про кентавров из Западного полушария?
– Нет. Но помнишь, как пару лет назад в Ист-Ривер заплыла акула, и полицейские ее застрелили?
– Это вообще из другой оперы, – Фил вздохнул. – Я все-таки считаю, что это ты виноват. Особенно меня бесит, что под рукой даже карандашей не было, чтобы его зарисовать. Другая возможность вряд ли представится.
Однако такая возможность представилась. Правда, не на следующий день, когда мы решили прогулять физкультуру и поспешили в парк, а через день. На улице сильно похолодало, осень больше не прикидывалась бабьим летом. Мы с Филом почти не переговаривались; я осматривал территорию в поисках кентавров (даже миниатюрную фотокамеру и бинокль захватил), а Фил, бубня что-то себе под нос, раскладывал вокруг альбомы для рисования, цветные карандаши, акварельные краски, гуашь и мелки. Я пошутил, что его барахло почти не оставляет мне места на камне, но Фил метнул в меня такой взгляд, что мне едва не стало стыдно за это «почти».
Не помню, как долго нам пришлось ждать, но уж точно не меньше двух часов. Солнце уже клонилось к закату, поверхность камня ощутимо похолодела, а у нас с Филом не осталось тем для разговора. Тогда-то и появились кентавры. Трое: мальчуган, которого мы уже видели, и, судя по всему, его родители. Вместе они стояли на склоне внизу платановой рощицы. Кентавры даже не пытались прятаться. Они смотрели на нас, а мы на них. Спустя некоторое время они вместе побрели вниз.
Дрожа от волнения, Фил принялся рисовать. Я не решался взять фотоаппарат, чтобы ненароком не спугнуть кентавров. Они, включая ребенка, двигались к нам с меланхоличной грацией, подходящего определения которой я не мог тогда подобрать. Они напоминали мне монаршее семейство в изгнании: не забывая о своих корнях, они знали, что уже никогда не вернутся на родину. У самца – то есть мужчины – была короткая, густая черная борода, смуглое скуластое лицо и глаза странного медового цвета. А вот женщина…
Напоминаю, что все трое кентавров были по пояс голыми, а нам с Филом было по тринадцать лет. Что касается меня, то я с раннего детства видел в дядиной студии обнаженных натурщиц, но эта женщина, эта
У мальчика-кентавра были веснушки. Некрупные, они золотистой пылью усыпали его лицо. Его волосы были такого же золотистого цвета с рыжеватым отливом, как у матери. На вид ему было лет десять-одиннадцать.
Мужчина обратился к нам:
– Незнакомцы, будьте добры, скажите – кого-нибудь из вас случайно не зовут Магистраль Джерси?
Голос у него был низкий, спокойный, без малейших «лошадиных» призвуков, ни капли не похожий на ржание или фыркание. Разве что легкое горловое клокотание присутствовало, но если не прислушиваться, то его и не заметишь. Пока мы с Филом стояли, разинув рты, женщина добавила:
– Мы никогда самостоятельно не путешествовали так далеко на юг и, кажется, заблудились.
Ее голос тоже был низким, но певучим, слегка сбивчивым. Он зачаровал нас не меньше ее невинной наготы. Я смог лишь выдавить:
– На юг? Вам нужно на юг? А на юг – это на юг штата или совсем на юг?
– Вроде Флориды или Мексики? – предположил Фил.
Кентавр навострил уши.
– Верно, в Мексику. Все время забываю название. Мы и вся наша родня каждый год путешествуем туда следом за перелетными птицами. В Мексику.
– В этом году нам пришлось задержаться, – нараспев объяснила его жена. – Наш сын заболел, и сперва мы пошли на восток, к целителю. Когда сын выздоровел, все остальные уже отправились в путь.
– А еще отец перепутал дорогу, – вставил мальчик, судя по голосу, скорее обрадованный, нежели расстроенный этим. – Мы пережили невероятное приключение!
Мать одним взглядом заставила его умолкнуть. Волевое лицо мужчины-кентавра тронул стыдливый румянец, но он кивнул.
– И не одно. Я привык путешествовать в компании, и плохо знаю эти земли. Боюсь, мы окончательно заблудились. Я помню лишь одно имя, которое мне кто-то подсказал – Магистраль Джерси. Верно, этот человек может подсказать нам путь в Мексику?
Мы с Филом переглянулись. Фил ответил:
– Магистраль Джерси – не человек, а дорога. Скоростное шоссе. Оно ведет на юг, но не в Мексику. Мексика совсем в другой стороне, извините.
– Так и знал, – пробубнил себе под нос мальчик, но без ехидства; по нему было заметно, что он уже устал от приключений.
Его отец был обескуражен. Он сокрушенно покачал головой, а его яркая гнедая шкура потускнела до самых копыт. А вот женщину новости, похоже, не напугали. Она лишь приблизилась к мужу и нежно прижалась к нему светло-серым боком, чтобы утешить и подбодрить.
– Вы забрели слишком далеко на восток, – сказал я. – Придется срезать через Техас.
Кентавры непонимающе смотрели на меня.
– Техас, – повторил я. – Сначала вам нужно в Пенсильванию, потом в Теннесси, а может, а в Джорджию… – тут я остановился, заметив, что кентавры с каждым новым названием все больше поникают духом. – Вам понадобится карта. Завтра принесу.
Но кентавров это не воодушевило.
– Мы не умеем читать, – признался мужчина.
– Разучились, – с жалостью сказала женщина. – Давным-давно нас с детства учили греческому, а потом, по необходимости, и латинскому. Но древнего мира больше нет, и знания, которым нет применения, канули в Лету… Теперь лишь несколько старейшин способны прочесть карты на вашем языке; остальные из нас ориентируются по памяти и звездам, как птицы.
Ее глаза не были похожи на медовые глаза мужа: они были как темная вода, в глубине которой поблескивало темно-зеленое любопытство. С того дня Фил много раз пытался их рисовать, но так и не смог найти нужный цвет.
– Я могу нарисовать вам, – тихо сказал он.
Не помню, как отреагировали кентавры – сам я вытаращился на Фила. Тот продолжил:
– Нарисовать вам дорогу, обозначить путь в Мексику.
Мужчина раскрыл было рот, но Фил предвосхитил его вопрос.
– Не карту. Рисунок. Без слов.
Я помню, как он сидел, скрестив ноги, словно йог или индийский гуру, и склонялся вниз, к кентаврам. Казалось, он един с камнем, растет из него, как человеческие торсы кентавров росли из лошадиных тел. Сам того не замечая, Фил уже машинально рисовал невидимые фигуры пальцем на ладони.
Мне он тоже не дал ничего сказать.
– Послезавтра вас устроит? Мне придется рисовать день и ночь, чтобы все получилось.
Женщина удивленно смотрела на Фила.
– Ты сможешь нам помочь?
Фил самоуверенно ухмыльнулся.
– Я художник. А дело художника – запечатлеть странствия других.
Я добавил:
– Если хотите, можете подождать прямо здесь. Кроме нас сюда мало кто ходит. Разумеется, если вам будет удобно, – я сообразил, что не имею ни малейшего представления о том, чем питаются кентавры и как они вообще выживают в условиях двадцатого века. – Принести вам еды?
Мужчина-кентавр улыбнулся, обнажив крупные белоснежные зубы.
– Даже в это время года еды здесь в достатке.
– Желудей много! – воскликнул мальчик. – Обожаю желуди!
Его мать обратила взгляд своих темных глаз ко мне.
– А ты тоже умеешь рисовать?
– Нет, – ответил я, – но могу написать для вас стихотворение.
В тринадцать лет я только и делал, что писал стихи девочкам. Кентаврида осталась довольна. Фил собрал свои вещи и спустился с камня, настойчиво зазывая меня за собой.
– Бигл, кончай дурака валять, работа ждет!
Вблизи кентавры казались если не устрашающими, то, вне всякого сомнения, внушающими трепет. Даже мальчик был значительно выше нас, а его родителям мы едва доставали до места, где лошадиное тело переходило в человеческое. Мне всегда нравился запах лошадей – в отличие от многих других животных, на них у меня не было аллергии, – но от кентавров пахло грозой, надвигающейся бурей, и у меня немного закружилась голова. Фил на всякий случай повторил:
– Ждите нас послезавтра на этом же месте!
Мы были на полпути к вершине холма, когда Фил, щелкнув пальцами, воскликнул:
– Черт!
Бросив вещи, он кинулся обратно к кентаврам. Я остался ждать, наблюдая, как он крутится вокруг них, но никак не мог взять в толк, что он делает. Вернулся Фил быстро, и я успел заметить, как он сунул что-то в карман рубашки. На вопрос «что там у тебя?» он ответил «ничего особенного» и посоветовал мне не ломать над этим голову. Понимая, что в нынешнем состоянии Фил уперт как баран, я решил не донимать его. Почти всю дорогу домой он молчал, а я изо всех сил сдерживал любопытство. У самого дома я не выдержал.