Джордж Лейн – Краткая история. Монголы (страница 6)
Учения ислама, буддизма и христианства принадлежали другому миру, монголы не ощущали никакого конфликта при столкновении с ними, а потому исповедание этих религий не возбуждало среди них враждебности или чувства угрозы. Вместо этого они терпимо относились к другим религиям и старались примириться с их представителями, побудить их молиться за свое благополучие, поскольку видели в этом своего рода защиту от космологических угроз и стремились получить покровительство как можно большего количества богов. «Монголы верили в то, что нужно взять у неба столько гарантий, сколько возможно» [12], – по выражению Дэвида Моргана. Он приводит замечательный отрывок из книги Эдуарда Гиббона, который наделяет монголов не вполне заслуженной, вероятно, степенью просвещенности:
Инквизиторов католической Европы, отстаивавших жестокостью свои абсурдные идеи, мог бы, вероятно, смутить пример варвара, который, предвосхитив будущие достижения философии, в законах своих установил систему чистого теистического мировоззрения и совершенной терпимости [13].
Отличительную религиозную терпимость монголов некоторые интерпретировали как безразличие, в то время как другие отмечали их навязчивый интерес к этой теме и неоднократные заявления о намерении обратиться в ислам, христианство или любую религию, которая была бы целесообразной или актуальной в данный момент времени. Рассказы о тайных крещениях, смене религии и симпатиях к какой-либо из них разбросаны по источникам, и ясно, что в период, когда европейцы еще сохраняли влияние в Сирии и Палестине,
Монголам было нетрудно создать такое впечатление, поскольку все они глубоко и искренне интересовались теологией, а одним из их любимых развлечений были масштабные придворные дебаты, часто богословские, в которых принимали участие сторонники соперничающих вероисповеданий [14]. Одно из наиболее полных описаний этих грандиозных словесных баталий на богословские темы предоставляет папский посланник Гильом де Рубрук (1220–1293). Он в 1254 году прибыл ко двору хана Мункэ [15]. Несторианство к тому моменту уже прочно утвердилось по всей Азии. Ислам все чаще находил последователей среди тюркомонголов. Хан Хубилай посылал своих епископов на запад в роли архиепископа Тебризского или предводителя посольства в Европу и Ватикан, а Святой престол назначал епископов в Ханчжоу и Ханбалык (Пекин), столицу империи Юань[46].
Несмотря на принятие новой религии, многие монгольские неофиты по-прежнему сталкивались со скептическим и циничным отношением к себе, отчасти из-за нежелания полностью отказываться от глубоко укоренившихся шаманских убеждений и практик. Даже хан Газан (прав. 1295–1304), главный защитник чингисидского ислама в Иране, оставался уязвим перед уколами недоброжелателей из-за непоколебимой приверженности
Шаманизм, практиковавшийся тюркомонголами, основывался на анимизме с заметными вкраплениями китайской космологии и зороастризма[47]. Отсутствие публичных и коллективных ритуалов, а также священнослужителей, которые четко выделялись бы из общей массы верующих, заставляло многих полагать, что монголы не придерживались вообще никакой религии и были просто безбожными язычниками. Другая крайность представлена взглядами ученого персидского сановника Ата-Мелика Джувейни, который игнорировал противоречия между верой своих монгольских господ и законами шариата. Он утверждал, что Чингисхан «отменил дурные обычаи, которые соблюдались теми племенами и признавались ими, и установил обычаи, достойные похвалы, диктуемые благоразумием. Среди тех установлений есть многие, которые согласуются с шариатом»[48].
Шаман был могущественным человеком в племени. Когда влияние Тэмуджина и число его последователей начало расти, шаман Тэб-тэнгри, также известный как Кокочу, бросил ему вызов[49], намереваясь стать по меньшей мере закулисным правителем. Чингисхан был так напуган, даже несмотря на то, что его окружали верные тысячники и множество надежных последователей, что не чувствовал себя в безопасности до тех пор, пока Тэб-тэнгри не был убит, а его позвоночник – переломлен пополам. Крайняя степень тревоги Чингисхана ярко показана на страницах монгольского великого эпоса «Сокровенное сказание». Из него следует, что поспешное удаление погребального шатра и всех останков шамана было продиктовано страхом перед последователями Тэб-тэнгри, которые могли отомстить за убийство своего предводителя[50].
Для монголов шаманизм был в первую очередь способом поклонения духам предков, а также горных вершин и речных вод. До Тэнгри, небесного божества, можно было достучаться, находясь на вершине горы. Для установления контакта нужно было отбросить шапку или иной головной убор и перебросить через плечо пояс. Джувейни описывает страстные мольбы Чингисхана к Тэнгри, в которых он просил совета о том, как отреагировать на провокацию хорезмшаха. Чингисхан не желал начинать войну с соседом, которого считал могущественным и опасным противником. «В лихорадочном возбуждении Чингисхан взобрался один на вершину горы, обнажил голову, обратил лицо к земле и три дня и три ночи возносил молитву, говоря: “Не я причина этой беды, дай мне силы осуществить возмездие”»[51].
Чингисхан и его объединенные тюрко-монгольские орды не были первыми завоевателями, которые приходили из степи, чтобы нарушить шаткое перемирие на севере Китая. Когда-то кидани, известные впоследствии под именем Ляо, прорвались из-за «Великой стены»[52] и захватили богатые пахотные земли Северного Китая. Полуоседлые кидани не просто грабили и уничтожали все на своем пути, но заселили эти территории, и вскоре цивилизация, с которой они столкнулись, поглотила и приручила их. Именно тогда они приняли китайское имя Ляо[53] и постепенно, ведя все более оседлый образ жизни, переняли китайские нравы и обычаи. Таким образом, кидани распространили «китайское» правление в глубь Монголии, основав гарнизоны в долине реки Орхон и вытеснив к западу те тюрко-монгольские племена, которые не хотели подчиниться. Тем не менее около 1120 года удача резко изменила киданям, которым пришлось уступить свою власть много превосходящей военной силе с севера. Чжурчжэни, пришедшие из Маньчжурии, вытеснили правящий класс киданей из тех земель, которые они заселили на севере Китая, а оставшихся обрекли на жизнь в рабстве[54].
Чжурчжэни основали империю Цзинь (1115–1234)[55] и сразу же объявили войну соседям на юге, древней империи Сун (960–1279), хотя изначально они заключили союз против Ляо, а противоречия возникли на почве споров о дележе захваченной добычи и территорий. Империя Цзинь доминировала во всем регионе, распространив свое влияние вплоть до центральных земель Монголии и Китая. Хотя цзиньский император Си-цзун[56] (прав. 1135–1149) изучал китайскую классику и принял культурные традиции китайцев, ключевые позиции в государстве занимали знатные чжурчжэни, а кидани по-прежнему подвергались угнетению и дискриминации. Еще будучи в состоянии влиять на своих кочевых соседей, чжурчжэни тем не менее запустили масштабную строительную программу по сооружению двух важных секций Великой стены – Пограничной крепости или Пограничного рва. Сперва выкапывались рвы, промеж которых затем размещались участки стен. В некоторых местах для придания дополнительной надежности сооружалось несколько рвов и стен. Работы начались около 1123 года и были завершены примерно в 1198 году, в результате было построено более 2000 километров стен, известных как Старые Минчанские стены или Новые великие стены.
В 1161 году чжурчжэни заключили союз с татарами и помогли им установить контроль над другими тюрко-монгольскими племенами, положив конец амбициям своего бывшего союзника хана Хабула (прав. 1130–1146), прадеда Чингисхана. Чжурчжэни постоянно предлагали помощь воюющим между собой соседям, в том числе кереитам, и таким образом обеспечивали свое господство.
В то же время, пока Тэмуджин объединял тюрко-монгольские племена под своим знаменем и устремлял взор за горизонты своей степной родины, исламский мир погряз в раздорах. Считавший себя непобедимым хорезмшах, которому мало кто осмеливался бросить вызов, был грозным, но бумажным тигром. Он мнил себя самым могущественным правителем исламского мира, но со стороны багдадского халифа, номинального лидера суннитов, не получил даже признания, не говоря уже о поддержке. Государство хорезмшаха, охватывавшее значительную часть Ирана и Западного Туркестана, раздирали этнические конфликты между тюрками и таджиками (как часто называли персов). Его мать имела твердую поддержку тюрок-кипчаков на севере, а его самого нехотя поддерживали Гуриды и персидские зависимые государства на юге. На восточной границе Хорезма заправляли каракитаи, изгнанные кидани, которые держали под контролем местное мусульманское население. Хорезмшах, деспот на шатающемся троне, пребывал во власти грандиозных заблуждений о своем могуществе, только подпитывавших его амбиции.
Глава 2
Ранние годы
Чингисхан (Тэмуджин) не родился великим, и величие далось ему нелегко. Он проделал долгий и трудный путь, лишь в самом конце которого его ждали покой и безопасность. Неудивительно, что он щедро вознаграждал верность тех, на кого мог положиться: успех никогда не был гарантирован, а каждая победа давалась с трудом и подчас омрачалась поражениями. Некоторые полагают, что Тэмуджин родился в очень скромной семье, а все генеалогии сфабрикованы постфактум. Как еще объяснить ту нищету, которая постигла его семью после смерти отца? Людям знатного происхождения не позволили бы пройти через подобные лишения.