Джордж Карлин – Это идиотское занятие – думать (страница 23)
– А ты как тут, чувак? – спросил он у меня.
– Я сказал им, что не верю в это их дерьмо, – ответил я. И не стал уточнять, что это была не столько принципиальная позиция по Первой поправке, сколько желание выпендриться.
Ленни показал мне, как продеть руки под задницей и переступить ногами, чтобы наручники оказались впереди. Кое-как я справился. Стало полегче. И мы с Ленни покатили в автозаке в участок. Начиналось все как пьяная шутка, но подействовало на меня радикально.
Все только усугубилось, когда Ленни арестовали в «Оу гоу гоу». Причем дважды. Меня тогда не было в городе, потому что, когда в «Оу гоу гоу» приглашали знаменитостей, постоянным артистам делать там было нечего.
К этому времени в общем-то было уже ясно, что непристойное поведение – просто отмазки, арестовывали Ленни не за это. Преследовали его за высмеивание религии и особенно католицизма. Среди полицейских в больших городах немало ирландцев-католиков, не только в Нью-Йорке, но и в Филадельфии, Сан-Франциско, Чикаго. У тех, кому Ленни стоял поперек горла, даже фамилии были соответствующие: Райан (судья, заочно осудивший его в Чикаго), Хоган (окружной прокурор, санкционировавший его арест в Нью-Йорке) и Мертаг (судья первой инстанции в Нью-Йорке). Суд над Ленни в Чикаго начался в Пепельную среду[121] 1963 года. В зал суда все прибыли после мессы – и судьи, и присяжные с пепельными крестами на лбу.
Так что, наверное, не стоило удивляться, что коп из полиции нравов, который брал Ленни в «Оу гоу гоу» (он носил жучок и все записывал), вырос в моем районе. И все-таки я не поверил своим ушам, когда через пару недель мне рассказали об этом в «Мойлене». Парня звали Рэнди. Первый вопрос был: зачем Рэнди это сделал? Он же должен понимать, какие классные вещи делает Ленни, как он видит всех насквозь, как он их припечатывает! Да все, с кем мы выросли, согласятся с этим. Нам всегда было начхать на законы, для нас не существовало авторитетов.
А через несколько дней Рэнди является в «Мойлен» с расшифровкой записей, которые он делал тайком. И показывает всем: «Вы должны это увидеть. Посмотрите, что он несет… Сиськи монашки, распятие в говне, Папа то, кардинал се». Все громко возмущаются. Я робко пытаюсь защитить Ленни, а они возмущаются еще больше. И у меня опускаются руки. Они же никогда никого не уважали, они перестали посещать мессу лет в двенадцать-тринадцать! Для них не было ничего святого.
Это было самое убедительное доказательство тех несокрушимых рамок, которые устанавливало католическое воспитание; тех жестких границ, которые выстраивала клановая этика ирландских работяг. Из того факта, что вы выросли с человеком и совпадали с ним в пунктах A, B, C, D и E, не следовало, что, когда дойдет до пунктов F и Z, вы не окажетесь по разные стороны баррикад.
За двенадцать дней до смерти Ленни в 1966 году мы с Брендой навестили его дома в Голливуде. Мы только что сюда переехали и решили заглянуть к нему, как в старые добрые времена. Он отрастил бороду и с головой ушел в судебные тяжбы, тщательно изучая юридическую сторону своих дел. В клубах он больше не выступал, ни в каких, ирландским копам и судьям удалось-таки заткнуть ему рот. Весь свой интеллектуальный потенциал, как и все заработки, он направлял на то, чтобы оправдаться, и был уже на грани банкротства. Мы посидели, поболтали, он, как всегда, был милым и обаятельным. Больше живым мы его не видели.
Ленни был одним из тех немногих комиков – а может быть, и единственным, – с кем мне было так легко и с ним всегда хотелось общаться. Друзей среди комиков у меня никогда не было. Я не любил после поздних концертов заваливаться в закусочную или кафе и болтать ночи напролет, а потом вместе завтракать. И никогда не чувствовал себя одним из них, скорее чужаком. Не кем-то особенным, не самым лучшим – просто не вписывался. То, что их объединяло, не привлекало и не интересовало меня. Дух соперничества мне претил. Я не был шоуменом от Бога. Соображал я всегда хорошо, но никогда не был заводилой, душой компании. Я человек скорее рациональный, чем спонтанный. Только позже я осознал всю странность своего положения: предпочитая дистанцироваться от всех, я до́ смерти жаждал признания. Мечтал стать для них своим, быть в центре внимания. Но на своих условиях.
Я тусовался с некоторыми комиками, с Ричардом, например, но гораздо больше на меня повлияли рок-музыканты. Джон Себастьян, Кэсс Эллиот, Залман Яновски, Фил Оукс[122] – весь этот народ в Виллидже[123] середины 60-х, который то объединялся, то кочевал между группами типа
В конечном итоге я стал одиночкой. Одиночкой, который наслаждался одиночеством. Я работал один, писал один. И следовал своему плану, который вынашивал много лет. Первый этап: радио как ступень к шоу-бизнесу. Второй этап: стать комическим артистом вроде тех, которых я слушал в детстве по радио. Третий этап: стать знаменитым комиком и осуществить свою заветную мечту – прославиться в кино. Быть как Дэнни Кей[126] – или стать вторым Дэнни Кеем. (Хотя на сегодняшний день скорее можно говорить о втором Джоне Леммоне[127].)
Первый этап моего плана уже сработал. У меня не было причин сомневаться, что рано или поздно реализуется и второй этап, приведя меня – так же неумолимо, как ночь сменяет день, – к этапу номер три, когда Голливуд, надрывая животы от смеха, падет к моим ногам.
Однако второй этап обернулся долгой, трудной и одинокой дорогой. Была и более серьезная проблема: на сцене я не чувствовал себя свободно. Такой очень зажатый, протестантско-католический комик. Даже с марихуаной, которую я курил каждый день, я так и остался на уровне клуба «Плейбой» в том же галстуке, с теми же шуточками про Барта Старра в дурацкой рекламе «Ваиталиса»[128] и про то, как он умеет бросать мяч и хватать за задницу. Я знал, что есть мир грубого циничного стеба, и прекрасно понимал, что так и не стал его частью, но это не отменяло того факта, что я был его живым представителем.
Как бы комфортно я ни ощущал себя в Гринвич-Виллидж среди аутсайдеров, левых либералов и марихуанщиков, тусовавшихся в «Оу гоу гоу», это было не то. Если я начну уверять, что мне нравилось делать рискованные заявления, изобличать, брать на себя роль социального критика (отмечу, что Гринвич-Виллидж был вполне подходящим местом, и публика тут подбиралась подготовленная), это будет полная туфта. Если я о чем-то и мечтал, то о своем шоу.
Или, точнее, о хорошем пяти-шестиминутном номере, который открыл бы мне дорогу на телевидение.
И вот он появился. Назывался он «Сержант-индеец». Спасибо всем тем вестернам, которые я пересмотрел в детстве. В армии США, в рядах первопроходцев или среди ковбоев всегда был такой видавший виды, закаленный в боях сержант или погонщик, который поднимал боевой дух перед решающим сражением. Вот и у индейцев мог быть свой старшина с таким же амплуа. Моего сержанта-индейца я подсмотрел среди потрепанных жизнью ирландцев из Верхнего Вест-Сайда…
Не стану утверждать, что это было остро, смело, рискованно, социально значимо и так далее, не об этом мечтал бунтарь и аутсайдер, куривший траву. Зато сработало.
«Шоу Мерва Гриффина» было синдицировано, чем и отличалось от других программ сетевого телевидения. Поэтому, хотя фактически оно было ничуть не «свободнее», чем любое другое развлекательное телешоу, бремя согласования материала не ложилось целиком и полностью на продюсера и съемочную группу, а распределялось по всей сети станций, которым приходилось ждать решения не менее двух недель. Отсюда – меньше страхов, меньше напряжения. Да и персоналу спокойнее. Мерв не был таким же полноправным хозяином эфира, как Пар[129] или Карсон в своих шоу. А Маленький театр на Западной 44-й улице, где в первые годы снималась его программа, казался самым подходящим местом, где так легко воссоздавалась дружеская обстановка живых концертов. Тут царила гораздо более располагающая атмосфера, чем в телестудии среди бездушной техники: ощущалась та теплота, которую можно было принять за свободу. Как минимум свободу слегка сплоховать или в чем-то облажаться, а потом обернуть все это в шутку.