Джордж Карлин – Это идиотское занятие – думать (страница 22)
В марте 1963 года, когда Бренда была на шестом месяце беременности, наступил переломный момент. Как-то после выступления в кафе «Хаус оф Пегасес» в Форт-Лодердейле я познакомился с компанией ньюйоркцев, среди которых были и будущие участники группы
Мы рисковали остаться даже без тех скромных доходов, которыми располагали, и тем не менее она меня полностью поддержала. Я стал внимательно прислушиваться к себе, к тому, что вызревало внутри меня. Как и внутри нее. Это было что-то вроде творческого синдрома кувады[115].
В те времена у ищущих работу комиков была только одна площадка, где они могли себя показать, называлась она «хут» – сокращенное от «хутенэнни». Изначально это был импровизированный фолк-концерт, который эволюционировал в нечто вроде открытого микрофона для начинающих артистов разных жанров. Любой мог блеснуть талантами – не только певцы, музыканты и комики, но и жонглеры, танцоры, фокусники.
Тогда же, в марте, я впервые пришел на хут в кафе «Ва?» – та еще дыра – в окрестностях Бликер-стрит, а на следующий день подался в «Биттер энд», уже на самой Бликер-стрит. Ноль реакции. Через пару дней я прослушивался в «Виллидж Вангард», респектабельном старом джаз-клубе в Вест-Виллидж. Опять ничего. В апреле я снова проделал тот же маршрут, и в «Биттер энде» меня заметил Хауи Соломон. У Хауи был новый, довольно большой клуб-кафе на Бликер-стрит под названием «Оу гоу гоу».
«Оу гоу гоу» вскоре стал эпицентром движения, которое сегодня ассоциируется с Бликер-стрит и, шире, с Вест-Виллидж 60-х. Стэн Гетц[116] записал здесь одноименный альбом «Оу гоу гоу», тут играли такие джазовые звезды, как MJQ[117] и Нина Симон[118]. Регулярно выступал Морт Сал. Стивен Стиллз[119] начинал здесь сольную карьеру, как и многие фолк-музыканты, позднее исполнявшие рок. Хауи знал толк в своем деле и предложил мне именно то, что я искал: бессрочный контракт с правом выступать в дни открытого микрофона, два вечера тут, четыре – где-то еще, загляните к нам сегодня, если будете в центре. Такие же условия он предложил еще нескольким молодым музыкантам, но еще только одному комику – Ричарду Праеру[120], на три года моложе меня.
«Оу гоу гоу» давал мне преимущество игры на своем поле. Я по-прежнему соглашался выступать за пределами Нью-Йорка – от денег я не отказывался, – но теперь у меня была своя площадка. Место, в котором я был уверен, моя лаборатория, вскоре ставшая эпицентром современной контркультуры. Зрители, открытые для новых идей, острых высказываний. Инстинктивные или сознательные аутсайдеры, они не принимали навязанных ценностей и презирали условности, их отталкивало самодовольство консервативного среднего класса Америки. Пройдет месяц-другой, и они разбавят этот взрывоопасный микс тлеющей яростью…
Когда к власти пришел Кеннеди, я воспринимал себя как одного из шустрых молодых ирландцев католического вероисповедания. Мы принадлежали к разным классам, но к одному племени. Да, он политик; но, как и многие мои ровесники, я был еще слишком молод, чтобы успеть разочароваться. С ним, казалось, могло начаться нечто новое, он давал надежду на реализацию идей, отражающих реальную жизнь и чувства людей, их взаимоотношения с миром. На медленное, но неуклонное движение к пониманию: первичны люди и их интересы, а не собственность. Самый яркий и впечатляющий пример – борьба за права черных, но с Кеннеди связывались и другие надежды, тайные или явные, исходившие от людей, которых игнорировали, оттеснив на обочину в погоне за потребительским раем 50-х.
Во времена Кеннеди я определился со своими политическими приоритетами. Вернее, выработал убеждения, которые выражали чувства человека, не вовлеченного в политическую жизнь.
Я продолжал изображать Кеннеди, но если раньше пародировал JFK с теплотой, то теперь мне нравилось иронизировать над ним. Хотя во мне и сидел чужак, пришелец, рвущийся наружу, но, по большому счету, я был просто маленьким хвастунишкой, который любит смешить. Как я смаковал эту фразу Кеннеди: «Мы с-снизим пос-ставки с-сахара с-с Кубы». Я обожал ее, потому что в предложении из шести слов я произносил с придыханием четыре свистящих «с». Дешевые звуковые эффекты. Мой путь к славе.
Как и многие другие, я помню, где был и что делал в момент убийства. Я гулял со своей дочкой по 110-й улице и Бродвею, катая ее в модной коляске, которую купила для нее Мэри. На углу стоял газетный киоск, где работал слепой продавец. Я подошел купить газету, но у него не осталось ни одной. Он только спросил: «Вы слышали, что с президентом? Его застрелили в Далласе».
Я зашел то ли в «Рексолл», то ли в «Лиггетт», то ли еще в какую-то аптеку и позвонил Бренде. «Включи телевизор», – сказал я и понял, что плачу. Я всхлипывал и глотал слезы. Хотя, пока не заговорил с ней, кажется, ничего не чувствовал. Эмоции нахлынули, только когда я произнес это вслух…
Больше я ничего не запомнил. Описать свои тогдашние чувства мне сложно. Я был эгоцентристом – меня мало что интересовало, помимо карьеры. И еще я, видимо, все эти годы ограждал себя от некоторых вещей. Плюс верная марихуана.
Но я был очень подавлен. Дошло ли до депрессии, не помню. Что касается нашей компании в «Мойлене», то все были шокированы самим фактом, что такое могло произойти. В Америке или где-то еще. Но этот всеобъемлющий шок заглушил или оттеснил другие, более тонкие эмоциональные оттенки, на которые – если бы не это потрясение – мы обратили бы внимание. Одним из нас нравился Кеннеди, другим не нравился. Нас с ним объединяла общая культура: мы были ирландскими католиками. Однако большинство моих приятелей оставались консерваторами, а Кеннеди был либералом.
Когда застрелили Освальда, я сидел в «Мойлене» и вместе со всеми смотрел телевизор. Насколько я помню, в то воскресенье, когда произошло убийство, бар работал как обычно. Странное было ощущение: «Мы тут пьем, а по телику такое показывают!»
А между тем совершалось еще одно убийство – более медленное и методичное, но в итоге такое же страшное. Задевавшее меня напрямую и гораздо сильнее.
За два года до этого, в 61-м, Ленни Брюса несколько раз арестовывали за непристойное поведение в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе (в трех разных клубах), Чикаго и, наконец, в Нью-Йорке (дважды за две недели) в клубе «Оу гоу гоу». Из Великобритании полиция его тоже депортировала, не дав выступить в Лондоне.
Я понимаю, что меня могут обвинить в паранойе, но мне кажется, все это было скоординировано. Все аресты заканчивались либо оправданием, либо рассмотрением дела с нарушениями (однажды Ленни даже заочно незаконно осудили), часто его забирали в участок, когда он ждал суда за предыдущий арест. Как тут не заподозрить, что все подстроено? Словно по мановению волшебной палочки, стражи порядка по всей Америке, как сговорившись, делали все, чтобы заткнуть этого комика на хрен.
Когда Ленни арестовали в Чикаго, я тоже был там, фактически нас вместе и загребли. Это произошло в декабре 1962 года в клубе «Гейт оф хорн». Мы с моим другом Бобом Кэри из фолк-группы
Ленни увели. Его так часто арестовывали, что на сцену он выходил в пальто, на случай если прямо отсюда его заберут в участок. (Он не хотел расставаться со своим пальто из отличного кашемира.)
Полиция уводит бармена со второго этажа, который обслуживал клиентов, пока Ленни выступал, а заодно и владельца клуба, Алана Риббека. Мы с Кэри остаемся наверху. Внизу копы пытаются закрыть входную дверь и, пока народ не разошелся, начинают проверять документы – хотят поймать малолеток. Их задача – наказать клуб, которому хватило смелости выпустить на сцену Ленни. В конце концов они выловили девчонку лет пятнадцати или шестнадцати, и у Алана добавилось проблем с законом.
Клуб «Гейт оф хорн» уже никогда не будет прежним.
Мы с Кэри допивали за столиком – набрались мы тогда прилично, я нарочно задержался и выходил почти последним. «Ваше удостоверение личности», – попросил полицейский. «Я не верю, что личность можно удостоверить, – ответил я. – Пардон». И начал нести какую-то пьяную хрень.
Коп схватил меня за воротник и штаны и, как вышибала старой школы, спустил с лестницы. А потом протащил через вестибюль к выходу. Спотыкаясь мимо бара, я крикнул: «Бренда, меня замели в участок!» Меня вытолкали на улицу, надели наручники и затолкали в автозак, где уже сидел Ленни.
Я знал Ленни не только как человека, который дал нам с Джеком шанс, но и как друга Бренды. Если мы выступали в одном городе, то обязательно пересекались, и он всегда был рад нас видеть, особенно Бренду, эту «шиксу». Он был обаятельным и милым – даже с копами. Он всегда называл их «блюстителями порядка».