Джордж Грот – История Греции. Том 9 (страница 14)

Что касается рек, то их действительно трудно пересечь в середине течения, но армия может подняться к их истокам и перейти, не замочив колен. Или же греки могут вовсе отказаться от отступления и остаться в самой стране царя, бросая вызов всей его мощи, как это делают мисийцы и писидийцы.

«Если (сказал Ксенофонт) мы останемся здесь, в богатой стране, с этими статными и прекрасными мидийскими и персидскими женщинами, [стр. 82] то, подобно лотофагам, легко забудем дорогу домой. Сначала мы должны вернуться в Элладу и сказать нашим соотечественникам, что если они бедны, то лишь по своей вине, ведь здесь есть богатые земли, ждущие всех, кто осмелится прийти и завоевать их. Давайте сожжем наши повозки и палатки, возьмем с собой только самое необходимое. Главное – сохраним порядок, дисциплину и повиновение командирам, от чего зависит наше спасение. Пусть каждый обещает поддержать командиров в наказании ослушников; и тогда мы покажем врагу, что у нас не один Клеарх, а десять тысяч таких же!

Теперь время действовать. Если у кого-то, даже самого незаметного, есть лучшее предложение, пусть выступит и выскажет его; ведь у нас одна цель – общее спасение».

Казалось, никто больше не хотел высказываться, и речь Ксенофонта была встречена с полным одобрением. Когда Хирисоф предложил собранию утвердить его рекомендации и, наконец, избрать новых военачальников, все подняли руки в знак согласия. Затем Ксенофонт предложил, чтобы армия немедленно выступила и направилась к хорошо снабжённым деревням, расположенным на расстоянии чуть более двух миль; марш должен был осуществляться в форме полого прямоугольника, с обозом в центре; Хирисоф, как спартанец, должен был вести авангард; Клеарх и другие старшие офицеры – командовать на флангах; а сам Ксенофонт вместе с Тимасионом, как самые молодые из стратегов, должны были возглавить арьергард.

Это предложение было немедленно принято, и собрание разошлось, после чего солдаты тут же уничтожили или распределили между собой лишний багаж, а затем позавтракали перед маршем.

Описанная сцена интересна и поучительна с нескольких точек зрения. [146] Она демонстрирует ту восприимчивость к убедительной речи, которая была отличительной чертой греческого характера, – возрождение коллективного духа из глубин отчаяния под влиянием человека, не обладавшего никаким официальным авторитетом, а лишь своим умом, ораторским талантом и общностью интересов с остальными. Далее, ещё более ярко проявляется превосходство афинского воспитания по сравнению с другими частями Греции. Хирисоф не только ранее занимал пост одного из стратегов, но и был уроженцем Спарты, чьё превосходство и имя в тот момент были всесильны. Клеарх, хотя и не был стратегом, занимал должность лохага (офицера второго ранга); он был пожилым человеком и аркадянином, в то время как более половины армии состояло из аркадян и ахейцев. Таким образом, любой из них, а также и другие, обладал своего рода привилегией или преимуществом для того, чтобы взять на себя инициативу в отношении деморализованной армии.

Но Ксенофонт был сравнительно молод, с малым военным опытом; он вообще не занимал никакой официальной должности, ни в первом, ни во втором ранге, а был просто добровольцем, спутником Проксена; более того, он был афинянином, а Афины в то время были непопулярны среди большинства греков, особенно пелопоннесцев, с которыми они недавно вели долгую войну. Таким образом, у него не только не было преимуществ перед другими, но и имелись явные недостатки. Единственное, что у него было, – это личные качества и прежнее воспитание; и тем не менее мы видим, что он не только стал главным инициатором, но и занял ведущее положение, уступить которое другие были вынуждены. В нём воплотились те особенности Афин, которые подтверждаются как осуждением их врагов, так и восхвалением их собственных граждан, [147] – спонтанная и решительная инициатива как в замыслах, так и в исполнении, уверенность в обстоятельствах, которые других повергали в отчаяние, убедительная речь и публичное обсуждение, подчинённые практическим задачам, чтобы одновременно апеллировать к разуму и пробуждать активность толпы.

Эти особенности выделялись ещё более явно на фоне противоположных качеств спартанцев – недоверия к замыслам, медлительности в исполнении, тайны в советах, молчаливого и пассивного повиновения. Если спартанцы и афиняне представляли собой два противоположных полюса, то остальные греки в этом отношении стояли ближе к первым, чем ко вторым.

Если даже в ту обнадёживающую осень, которая последовала сразу после великой афинской катастрофы под Сиракузами, инертность Спарты не могла быть преодолена без энергичного вмешательства афинянина Алкивиада, – то тем более в этих угнетающих обстоятельствах, когда греческая армия осталась без командиров, источником новой жизни и импульса должен был стать афинянин. И, вероятно, никто, кроме афинянина, не почувствовал бы в тот момент побуждения выступить добровольцем, когда все мотивы склоняли к уклонению от ответственности, и ничто не обязывало его действовать.

Но даже если бы спартанец или аркадец проявил такую инициативу, ему не хватило бы тех талантов, которые позволили бы воздействовать на умы других [148] – той гибкости, изобретательности, понимания настроений и реакций собравшейся толпы, способности выделить главное и затронуть нужные струны, которые давало афинское демократическое воспитание. Даже Брасид и Гилипп, выдающиеся спартанцы, равные или превосходящие Ксенофонта в военном отношении, не обладали бы тем политическим и риторическим мастерством, которое требовалось в данной ситуации.

Хотя мудрость его предложений очевидна, каждое из них он не только выдвигает, но и отстаивает; Хирисоф и Клеарх, произнеся несколько вступительных слов, поручают ему задачу убедить армию. Насколько хорошо он справился с этим, видно по его речи, которая по своему тону удивительно напоминает речь Перикла, обращённую к афинскому народу на втором году войны, когда страдания от эпидемии и вторжения довели их почти до отчаяния. В ней звучит преувеличенная уверенность и пренебрежение реальными опасностями, что было уместно в тот момент, но ни Перикл, ни Ксенофонт не стали бы использовать такой тон в других обстоятельствах. [149]

На протяжении всей своей речи, особенно в момент, когда её начало было прервано случайным чиханием поблизости, Ксенофонт продемонстрировал то умение и опыт обращения с многочисленной аудиторией в конкретной ситуации, которые в той или иной степени были присущи каждому образованному афинянину. Другие греки, лакедемоняне или аркадцы, могли действовать храбро и согласованно; но афинянин Ксенофонт принадлежал к тем немногим, кто мог с равной эффективностью мыслить, говорить и действовать. [150] Именно это тройное умение было целью, к которой стремился каждый амбициозный юноша в афинской демократии, и именно его помогали приобрести как софисты, так и демократические институты, несмотря на всю критику в их адрес.

Именно это тройное умение, несмотря на постоянную зависть со стороны беотийских офицеров и товарищей Проксена, [151] возвысило Ксенофонта до положения самого влиятельного лица в армии Кируса с этого момента и до её роспуска, как будет видно из последующего повествования.

Я считаю необходимым подчеркнуть этот факт – что качества, позволившие Ксенофонту внезапно достичь такого необычайного влияния и оказать столь значительную услугу своей армии, были в особенности присущи афинской демократии и воспитанию, – потому что сам Ксенофонт в своих трудах относится к Афинам не только без привязанности гражданина, но с чувствами, скорее напоминающими неприязнь изгнанника. Его симпатии целиком на стороне Спарты – с её постоянной муштрой, механическим повиновением, тайными государственными решениями, узким и предписанным кругом идей, молчаливой и почтительной манерой поведения, методичными, хотя и медлительными действиями.

Каковы бы ни были основания его предпочтений, несомненно то, что качества, благодаря которым он сам смог так много сделать для спасения армии Кируса и для своей собственной репутации, были в большей степени афинскими, чем спартанскими.

Пока греческая армия, одобрив предложения Ксенофонта, завтракала перед маршем, Митридат, один из персов, ранее служивших Киру, появился с несколькими всадниками под видом друга. Но вскоре выяснилось, что его намерения коварны: он пытался склонить отдельных солдат к дезертирству, и с некоторыми ему это удалось. В результате было решено больше не принимать герольдов и послов.

Избавившись от лишнего багажа и подкрепившись, армия переправилась через реку Большой Заб и продолжила марш на другом берегу, разместив обоз и слуг в центре, а Хирисофа во главе авангарда с отборным отрядом из трёхсот гоплитов. [152] Поскольку о мосте не упоминается, можно предположить, что они перешли реку вброд – в месте, которое (согласно Эйнсворту) и сегодня используется для переправы, на расстоянии 30–40 миль от её впадения в Тигр.

Продвинувшись немного вперёд, они снова столкнулись с Митридатом, на этот раз с несколькими сотнями всадников и лучников. Он приблизился, как друг, но, оказавшись достаточно близко, внезапно начал обстреливать арьергард.