Джордж Грот – История Греции. Том 9 (страница 13)
Этот шаг свидетельствует о вере персов, что с устранением полководцев греческие солдаты стали беззащитны и могут быть разоружены даже теми, кто только что совершил чудовищное предательство. Если Арией ожидал этого, то был разубежден гневными упреками Клеанора и Ксенофонта, после чего отступил, оставив греков наедине с отчаянием.
Лагерь остался нетронутым, но каждый в нем терзался ужасом. Гибель казалась неминуемой, хотя ее форма была неясна. Греки находились во враждебной стране, в десяти тысячах стадий от дома, окруженные врагами, отрезанные горами и реками, без проводников, припасов, конницы, командиров. Оцепенение горя и беспомощности охватило всех. Немногие явились на вечернюю проверку, немногие разожгли костры; все легли, но никто не спал – страх, тоска, мысли о родных, которых больше не увидит [138].
Среди причин отчаяния наиболее серьезной было отсутствие лидера: никто не имел ни права приказывать, ни обязанности брать инициативу. Никто не рвался к роли командира, сулящей лишь трудности и риск. Требовалась искра – внутренний импульс, чтобы возродить надежду и действие в парализованной, но способной к борьбе массе. И вдохновение снизошло, к счастью для армии, на того, в ком воинская доблесть сочеталась с афинским воспитанием, демократизмом и философией.
В духе Гомера и почти гомеровским языком Ксенофонт (чьему перу принадлежит весь рассказ) описывает свой сон – или вмешательство Онейра, посланного Зевсом, – откуда и возник спасительный импульс [139]. Лежа в тоске, он ненадолго уснул и увидел гром, молнию, ударившую в отчий дом, объятый пламенем. Проснувшись в ужасе, он вскочил; сон слился с реальностью, породив тревожные аналогии. Знак от Зевса [140] Царя: молния – его атрибут. С одной стороны, великий свет в опасности – доброе предзнаменование. С другой, дом, окруженный огнем, – символ заточения в Персии. Но даже сомнительное обещание Зевса стало стимулом: «Почему я лежу? Ночь проходит; на рассвете враг настигнет, и нас ждут мучительные смерти. Никто не действует. Ждать ли старших или уроженцев других городов?» [141]
С этими размышлениями, интересными сами по себе и изложенными с гомеровской живостью, он немедленно отправился созывать лохагов, или капитанов, служивших под началом его покойного друга Проксена, и горячо убеждал их в необходимости выступить вперед, чтобы привести армию в оборонительное положение.
«Я не могу спать, господа; да и вы, полагаю, тоже, учитывая наши нынешние опасности. Враги нападут на нас на рассвете, готовые предать нас мучительной смерти, как своих злейших врагов. Что касается меня, я рад, что их гнусное клятвопреступление положило конец перемирию, которое было для нас лишь убытком; перемирию, при котором мы, верные своим клятвам, проходили через все богатые владения царя, не трогая ничего, кроме того, что могли купить на наши скудные средства. Теперь наши руки развязаны; все эти богатые трофеи стоят между нами и ими как награда для более достойных. Боги, наблюдающие за этим поединком, несомненно, будут на нашей стороне – на стороне тех, кто сохранил верность клятвам, несмотря на сильные искушения, против этих клятвопреступников. Кроме того, наши тела выносливее, а дух отважнее, чем у них. Их легче ранить и убить, чем нас, особенно если боги будут благосклонны к нам, как при Кунаксе.
Вероятно, и другие чувствуют то же самое. Но давайте не будем ждать, пока кто-то другой придет к нам с увещеваниями; возьмем инициативу в свои руки и вдохновим остальных примером чести. Покажите себя теперь лучшими среди лохагов – более достойными быть стратегами, чем сами стратеги. Начинайте немедленно, [стр. 79] а я готов следовать за вами. Но если вы прикажете мне встать в первый ряд, я повинуюсь, не ссылаясь на молодость, – считая себя вполне зрелым, когда дело касается спасения от гибели». [142]
Все капитаны, слушавшие Ксенофонта, горячо поддержали его предложение и просили его взять на себя руководство. Лишь один капитан – Аполлонид, говоривший на беотийском наречии, – выступил против, называя это безумием; он расписывал их отчаянное положение и настаивал на подчинении царю как единственном шансе на спасение.
«Как? – возразил Ксенофонт. – Ты забыл, как персы обращались с нами в Вавилонии, когда мы ответили на их требование сдать оружие, показав твердость? Разве ты не видишь, какая участь постигла Клеарха, когда он доверился их клятвам и явился к ним безоружным? И после этого ты отвергаешь наши призывы к сопротивлению, снова советуя нам умолять о пощаде! Друзья, такой грек, как этот человек, позорит не только свой родной город, но и всю Элладу. Давайте изгоним его из нашего совета, разжалуем и обратим в носильщика».
«Нет, – заметил Агасий из Стимфала, – этот человек не имеет ничего общего с Элладой; я сам видел, как у него проколоты уши, как у настоящего лидийца».
Аполлонид был немедленно разжалован. [143]
Затем Ксенофонт и остальные разошлись, чтобы собрать оставшихся старших офицеров армии, которых вскоре удалось созвать – около ста человек. [стр. 80] Старший капитан из прежнего состава попросил Ксенофонта повторить перед этим более многочисленным собранием те аргументы, которые он только что излагал. Ксенофонт повиновался, еще более подробно остановившись на опасном, но не безнадежном положении, на необходимых мерах и особенно на том, что оставшиеся старшие офицеры должны взять на себя инициативу: сначала выбрать способных командиров, а затем представить их имена на утверждение армии, сопроводив это подходящими призывами и ободрением. Его речь была встречена аплодисментами и одобрением, особенно со стороны лакедемонского стратега Хирисофа, который присоединился к Киру с отрядом в семьсот гоплитов у Исса в Киликии. Хирисоф призвал капитанов немедленно разойтись и выбрать новых командиров вместо четверых арестованных; после этого следовало созвать глашатая и без промедления собрать всех солдат.
В результате вместо Клеарха был выбран Тимасион из Дардана; Ксанфикл – вместо Сократа; Клеанор – вместо Агия; Филесий – вместо Менона; а Ксенофонт – вместо Проксена. [144] Капитаны, служившие под началом каждого из прежних стратегов, отдельно выбрали преемника для повысившегося в звании командира. Следует помнить, что пятеро новых стратегов не были единственными военачальниками в лагере: так, например, Хирисоф командовал своим отдельным отрядом, и, возможно, были еще один или двое в таком же положении. Но теперь всем стратегам необходимо было действовать сообща, как единый совет.
На рассвете вновь назначенный совет стратегов расставил передовые посты и созвал общее собрание армии, чтобы утвердить новые назначения. Как только это было сделано, Хирисоф (который ранее уже командовал) обратился к солдатам с кратким словом ободрения. Затем выступил Клеанор, также кратко, но страстно осудив вероломство Тиссаферна и Ариэя. Оба они предоставили Ксенофонту трудную, но важную задачу – подробно разъяснить ситуацию, поднять боевой дух солдат до уровня, необходимого в этих критических обстоятельствах, [стр. 81] и, главное, искоренить любые попытки согласиться на новые коварные предложения врага, которые могли возникнуть из-за отчаяния.
Ксенофонт явился перед армией в своем лучшем военном облачении – в этот первый официальный выход, когда чаша весов колебалась между жизнью и смертью. Подхватив обличение Клеанора в адрес вероломства персов, он настаивал на том, что любая попытка договориться с такими лжецами будет гибельной, но если они проявят твердую решимость сражаться с ними только мечом и наказывать за их злодеяния, то можно надеяться на милость богов и в конечном итоге на спасение.
Едва он произнес это последнее слово, как один из солдат рядом чихнул. Тут же вся армия как один человек воскликнула традиционное обращение к Зевсу Спасителю; и Ксенофонт, умело использовав это знамение, продолжил:
«Господа, раз уж Зевс Спаситель подал нам это знамение в тот самый момент, когда мы говорили о спасении, давайте дадим обет принести ему спасительную жертву, а также воздать почести и другим богам, как только окажемся в дружественной стране. Пусть каждый, кто согласен со мной, поднимет руку».
Все подняли руки, все присоединились к обету и запели пэан.
Это случайное событие, столь искусно использованное ораторским мастерством Ксенофонта, чрезвычайно помогло поднять дух армии, подавленной обстоятельствами, и подготовило их к восприятию его воодушевляющей речи. Повторив уверения в том, что боги на их стороне и враждебны клятвопреступному врагу, он напомнил им о великих вторжениях Дария и Ксеркса в Элладу – о том, как огромные полчища персов были позорно отброшены. В битве при Кунаксе армия показала себя достойной таких предков; и теперь они будут еще решительнее, зная, на что способны персы. Что касается Ариэя и его войск, предателей и трусов, то их дезертирство скорее выгодно, чем вредно.
Враги превосходят их в коннице, но всадники – всего лишь люди, наполовину занятые страхом упасть с лошади, неспособные одолеть стойкую пехоту на твердой земле и лишь более искусные в бегстве. Теперь, когда сатрап отказывается продавать им провизию, они освобождены от условий перемирия и могут просто брать ее без оплаты.