Джордж Грот – История Греции. Том 8 (страница 21)

К середине этой зимы превосходство флота Миндара в Абидосе над афинским флотом в Сестосе стало настолько велико – отчасти, как кажется, благодаря подкреплениям, полученным первым, отчасти из-за рассредоточения последнего в летучие эскадры из-за нехватки платы – что афиняне больше не осмеливались удерживать свою позицию у Геллеспонта. Они обогнули южную точку Херсонеса и встали на стоянку в Кардии, на западной стороне перешейка этого полуострова. Здесь, около начала весны, к ним вновь присоединился Алкивиад; которому удалось бежать из Сард вместе с Мантифеем, другим афинским пленником, сначала в Клазомены, а затем на Лесбос, где он собрал небольшую эскадру из пяти триер. Рассредоточенные эскадры афинского флота были теперь все вызваны для концентрации: Ферамен прибыл в Кардию из Македонии, а Фрасибул – с Фасоса; в результате чего афинский флот превзошел по численности флот Миндара. Было получено известие, что последний переместил свой флот от Геллеспонта к Кизику и теперь участвует в осаде этого места совместно с Фарнабазом и персидским сухопутным войском.

Его энергичные атаки уже фактически захватили место, когда афинские адмиралы решили атаковать его там и ухитрились сделать это неожиданно. Сначала перейдя из Кардии в Элеунт на юге Херсонеса, они ночью проплыли вверх по Геллеспонту к Проконнесу, так что их проход ускользнул от внимания пелопоннесских сторожевых кораблей в Абидосе.[стр. 121]

Отдохнув одну ночь на Проконнесе и захватив все лодки на острове, чтобы их передвижения оставались в тайне, Алкивиад предупредил собравшихся моряков, что они должны быть готовы к морскому бою, сухопутному бою и бою у стен одновременно. «У нас нет денег (сказал он), в то время как у наших врагов их много от Великого царя». Ни рвения у людей, ни изобретательности у командиров не хватало. Отряд гоплитов был высажен на материке в области Кизика, чтобы осуществить отвлекающий маневр; после чего флот был разделен на три части под командованием Алкивиада, Ферамена и Фрасибула. Первый, приблизившись к Кизику со своей единственной частью, вызвал флот Миндара и сумел заманить его мнимым бегством на расстояние от гавани; в то время как другие афинские части, с помощью туманной и дождливой погоды, неожиданно подошли, отрезали ему путь к отступлению и заставили его выбросить свои корабли на берег близлежащего материка. После доблестного и тяжелого боя, частично на кораблях, частично на берегу – в какой-то момент не сулившего афинянам успеха, несмотря на их численное превосходство, но не очень понятного в деталях и по-разному представленного нашими двумя источниками – и пелопоннесский флот на море, и силы Фарнабаза на суше были полностью разбиты. Сам Миндар был убит; и весь флот, каждая отдельная триера, был захвачен, кроме триер Сиракуз, которые были сожжены их собственными экипажами; в то время как сам Кизик сдался афинянам и согласился на большой взнос, избежав любого другого вреда. Добыча, взятая победителями, была обильной и ценной. Количество триер, таким образом захваченных или уничтоженных, дается по-разному; самая низкая оценка указывает шестьдесят, самая высокая – восемьдесят.[169]

Это важное военное действие, умело спланированное и смело осуществлённое Алкивиадом и его двумя коллегами около апреля 410 г. до н. э., существенно изменило соотношение сил между воюющими сторонами. У пелопоннесцев теперь не осталось значительного флота в Азии, хотя, вероятно, они ещё сохраняли небольшую эскадру на стоянке в Милете [с. 122]; в то время как афинский флот стал мощнее и угрожающе сильнее, чем когда-либо.

Отчаяние разгромленного войска ярко отражено в лаконичном донесении, отправленном Гиппократом, секретарём погибшего адмирала Миндара, спартанским эфорам:

«Вся слава и преимущества утрачены: Миндар убит: люди голодают: мы в отчаянном положении и не знаем, что делать [170]».

Эфоры, несомненно, слышали эту же печальную весть от нескольких свидетелей, поскольку данное донесение так и не дошло до них – оно было перехвачено и доставлено в Афины.

Настолько мрачными были их прогнозы на будущее, что спартанское посольство во главе с Эндием прибыло в Афины с предложением мира. Или, возможно, Эндию – старому другу и гостю Алкивиада, который уже бывал в Афинах в качестве посланника ранее, – на этот раз разрешили вновь прибыть в город, чтобы неофициально прощупать настроения граждан, чтобы в случае неудачи легко можно было от всего откреститься.

Примечательно, что Ксенофонт не упоминает об этом посольстве. Его молчание, хотя и не даёт нам оснований сомневаться в достоверности события (о котором сообщает Диодор, возможно, ссылаясь на Феопомпа, и которое само по себе вполне правдоподобно), всё же заставляет усомниться в том, что сами эфоры признавали факт своего участия или санкционирования этого предложения. Следует помнить, что Спарта, не говоря уже о её обязательствах перед союзниками в целом, в этот момент была связана особым соглашением с Персией и не могла заключать сепаратный мир с Афинами.

Согласно Диодору, Эндий, получив слово в афинском народном собрании, предложил афинянам заключить мир со Спартой на следующих условиях:

– Каждая сторона остаётся на своих текущих позициях;

– Гарнизоны обеих сторон выводятся;

– Происходит обмен пленными – один лакедемонянин за одного афинянина.

В своей речи Эндий подчёркивал взаимный ущерб, который обе стороны несли от продолжения войны, но утверждал, что Афины страдали гораздо сильнее и потому были больше заинтересованы в скорейшем мире. У них не было денег, в то время как у Спарты был Великий царь в качестве плательщика [с. 123]. Аттика разорялась гарнизоном в Декелее, в то время как Пелопоннес оставался нетронутым. Вся мощь и влияние Афин зависели от превосходства на море, тогда как Спарта могла обойтись без него и сохранить своё господство [171].

Если верить Диодору, все наиболее разумные граждане Афин рекомендовали принять это предложение. Против выступили только демагоги и смутьяны, привыкшие разжигать пламя войны ради собственной выгоды. Особенно яростно возражал демагог Клеофон, пользовавшийся тогда большим влиянием. Он говорил о блеске недавней победы и новых перспективах успеха, которые теперь открывались перед Афинами. В результате народное собрание отвергло предложение Эндия [172].

Тем, кто писал после битвы при Эгоспотамах и захвата Афин, было легко рассуждать задним числом и повторять стандартные обвинения в адрес безумного народа, введённого в заблуждение коррумпированным демагогом. Но если отвлечься от нашего знания финального исхода войны и взглянуть на суть этого предложения (даже если считать его официальным и санкционированным) и время, в которое оно было сделано, то мы усомнимся в том, что Клеофон был глуп или, тем более, корыстен, рекомендуя его отвергнуть.

Что касается обвинения в корыстной заинтересованности в продолжении войны, я уже высказывался о Клеоне, отмечая, что подобный интерес нельзя справедливо приписывать демагогам такого типа [173]. По своей природе они были невоинственными людьми и имели столь же высокие шансы лично проиграть от войны, как и выиграть. Это особенно верно в отношении Клеофона в последние годы войны, поскольку финансовое положение Афин было настолько тяжёлым, что все доступные средства уходили на флот и армию, почти не оставляя излишков для политических махинаций. Адмиралы, оплачивавшие моряков за счёт контрибуций за границей, возможно, могли обогащаться, но у политиков дома шансов на подобные доходы было гораздо меньше, чем в мирное время [с. 124].

Более того, даже если бы Клеофон и извлекал выгоду из продолжения войны, в случае окончательного поражения Афин он наверняка лишился бы не только всех своих доходов и положения, но и жизни.

Так что обвинение в корысти несостоятельно. Вопрос о том, был ли его совет разумным, решить сложнее.

Если рассматривать момент, когда было сделано предложение, следует помнить, что пелопоннесский флот в Азии был только что уничтожен, и само краткое донесение Гиппократа эфорам, столь ярко описывающее бедственное положение его войск, в тот момент находилось перед афинским собранием. С другой стороны, депеши афинских стратегов, возвещавшие о победе, вызвали всеобщий триумф, выразившийся в публичном благодарственном молебне в Афинах [174]. Не приходится сомневаться, что Алкивиад и его коллеги обещали значительные будущие успехи, возможно, даже возвращение большей части утраченной морской империи.

В таком настроении афинского народа и их полководцев, во многом оправданном реальным положением дел, какое предложение вносит Эндий?

По сути, он не предлагает никаких уступок. Обе стороны остаются на своих позициях, гарнизоны выводятся, пленные обмениваются. Единственное преимущество, которое Афины получили бы, приняв эти условия, – это вывод своего гарнизона из Пилоса и избавление от спартанского гарнизона в Декелее. Такой обмен был бы для них значительным плюсом. К этому можно добавить облегчение от простого прекращения войны, что, несомненно, было бы важно.

Но вопрос в том, посоветовал бы государственный деятель уровня Перикла своим согражданам удовлетвориться такими уступками сразу после великой победы при Кизике и двух меньших побед перед ней? Склонен думать, что нет. Скорее, он увидел бы в этом дипломатическую уловку, рассчитанную на то, чтобы парализовать Афины в тот момент, когда их враги были беззащитны, и выиграть время для постройки нового флота [175].