Джордж Грот – История Греции. Том 7 (страница 17)

Не похоже, чтобы аргосские полководцы пытались атаковать, пока спартанский строй еще не был завершен. Согласно греческому обычаю, им необходимо было воодушевить своих воинов речью, и пока эти речи произносились, спартанцы, вероятно, успели построиться. Мантинейские командиры напомнили своим согражданам, что предстоящая битва решит, останется ли Мантинея свободным и влиятельным городом с зависимыми аркадскими территориями, как сейчас, или снова попадет под власть Спарты. Аргосские вожди подчеркивали, [стр. 83] что у Аргоса теперь есть шанс вернуть утраченное господство в Пелопоннесе и отомстить своему злейшему врагу и соседу. Афинских воинов призвали доказать, что они достойны храбрых союзников, с которыми теперь сражаются плечом к плечу, а также защитить свои земли и империю, разгромив врага в Пелопоннесе.

Характерная особенность спартанского духа ярко проявилась в том, что к ним не было обращено подобных речей ни Агисом, ни другими командирами. «Они знали (пишет историк [120]), что долгая подготовка к войне – лучшая гарантия, чем красивые слова в последний момент». Как среди профессиональных воинов, храбрость подразумевалась сама собой, без особых призывов; но среди них слышались взаимные указания, чтобы добиться идеального боевого порядка, который, вероятно, поначалу не был таковым из-за поспешного построения. Кроме того, в рядах распевали военные песни, возможно, Тиртея. Наконец, был дан сигнал к атаке: многочисленные флейтисты – наследственная каста в Спарте – заиграли, и войско двинулось медленно, размеренно и в ногу с музыкой, без разрывов и колебаний в строю. Резким контрастом этому выверенному шагу выглядели действия противника: не имея флейтистов или других музыкальных инструментов, [121] они бросились в атаку стремительно и даже яростно, еще воодушевленные только что произнесенными речами.

Общей тенденцией всех греческих армий при столкновении было движение не строго прямо, а несколько [стр. 84] вправо. Крайние правые фланги обеих армий задавали такой наклон, стремясь прикрыть незащищенную сторону, и по той же причине каждый воин в строю держался ближе к щиту соседа справа. Отсюда видно, что при равной численности правый фланг был не только почетным местом, но и более безопасным. Так вышло и на этот раз, даже спартанская дисциплина не избавилась от этой проблемы. Хотя спартанский фронт из-за превосходства в численности был шире вражеского, их правые ряды все же посчитали нужным еще больше сместиться вправо, значительно охватив афинян на противоположном левом фланге. В то же время мантинейцы, стоявшие на правом фланге, из-за той же склонности выдвигать левое плечо вперед, охватили – хотя и не так сильно – скиритов и брасидовцев на спартанском левом фланге.

Царь Агис, находившийся в центре с лохами, ясно видел, что при сближении армий его левый фланг неизбежно окажется под ударом сбоку, а возможно, и с тыла. Поэтому он счел необходимым изменить построение даже в этот критический момент, рассчитывая на безупречную дисциплину, выучку и медленное движение своих воинов.

Естественным способом предотвратить надвигающуюся угрозу было бы перебросить отряд с крайнего правого фланга, где он был не слишком нужен, на крайний левый – против наступающих мантинейцев. Однако древняя привилегия скиритов, которые всегда сражались отдельно на крайнем левом фланге, запрещала такой приказ. [122] Поэтому Агид дал сигнал брасидейцам и скиритам совершить фланговый манёвр влево, чтобы выровнять фронт с мантинейцами; а чтобы заполнить образовавшийся в линии разрыв, он приказал двум полемархам – Аристоклу и Гиппоноиду, чьи лохи находились на крайнем правом фланге, – отступить назад и занять позицию справа от брасидейцев, тем самым восстановив линию. Однако эти два полемарха, занимавшие самое безопасное и выгодное место в строю, предпочли остаться на нём, ослушавшись его прямого приказа. В итоге Агид, увидев, что они не двигаются, был вынужден отправить второй приказ, отменяющий фланговый манёвр скиритов и предписывающий им вернуться в центр, на прежнюю позицию. Но выполнить этот второй приказ до столкновения армий уже не успели: скириты и брасидейцы были атакованы в беспорядке и отрезаны от своего центра. Мантинейцы, застав их в таком состоянии, разбили и отбросили их назад, в то время как «избранная тысяча» аргосцев, ворвавшись в разрыв между брасидейцами и лакедемонским центром, ударила им во фланг и довершила их поражение. Они были обращены в бегство и преследовались вплоть до обоза лакедемонян в тылу; некоторые из старших воинов, охранявших обоз, были убиты, а весь левый фланг лакедемонян полностью рассеян.

Однако победившие мантинейцы и их союзники, думая лишь о том, что происходило прямо перед ними, потратили драгоценное время, когда их помощь была срочно нужна на другом участке. На лакедемонском центре и правом фланге дела обстояли совсем иначе: там Агид со своей личной охраной из трёхсот избранных юношей, называемых «всадниками» (гиппеями), и со спартанскими лохами столкнулся в лобовом бою с центром и левым флангом противника – с аргосцами, их старшими воинами и так называемыми «пятью лохами», с клеонейцами и орнеатами, зависимыми союзниками Аргоса, а также с афинянами. Над всеми этими войсками лакедемоняне одержали полную победу, причём после недолгого сопротивления, а на некоторых участках – и вовсе без него. Настолько грозными были вид и имя лакедемонян, что противостоящие им войска отступали, даже не скрестив копий, причём в такой стремительной панике, что давили друг друга в попытке бежать. [123] Будучи разбитыми с фронта, они попали под фланговый удар тегейцев и лакедемонян с правого фланга армии Агида, и афиняне [p. 87] здесь оказались в серьёзной опасности быть полностью уничтоженными, если бы их не выручила собственная конница, находившаяся рядом. [p. 88] Более того, Агид, одержав решительную победу и отбросив их, был менее склонен их преследовать, чем вернуться на помощь своему разбитому левому флангу, так что даже афиняне, оказавшиеся под ударом и с фланга, и с фронта, смогли отступить в безопасности. Мантинейцы и аргосская «тысяча», хотя и победившие на своём участке, увидев остальную часть своей армии в беспорядочном бегстве, не горели желанием возобновлять бой против Агида и победоносных лакедемонян. Они лишь пытались отступить, что, однако, не обошлось без тяжёлых потерь, особенно среди мантинейцев; и Агид мог бы полностью предотвратить их отход, если бы лакедемонская система, подкреплённая на этот раз советами старого спартанца по имени Фаракс, не предписывала воздерживаться от длительного преследования разбитого врага. [124]

В этой битве пали семьсот аргосцев, клеонейцев и орнеатов; двести афинян, включая обоих стратегов – Лахета и Никострата; и двести мантинейцев. Потери лакедемонян, хотя они так и не были точно известны из-за обычной секретности их государственных дел, оценивались примерно в триста человек. Они обобрали вражеских павших, выставив на обоз захваченное оружие и отобрав часть для трофея; затем собрали своих мёртвых и унесли для погребения в Тегее, предоставив побеждённым врагам обычное перемирие для захоронения. Плейстоанакт, второй спартанский царь, дошёл до Тегеи с подкреплением, состоявшим из старших и младших граждан; но, узнав о победе, вернулся домой. [125]

Вот каково было важное сражение при Мантинее, произошедшее в июне 418 г. до н. э. Его влияние на всю Грецию оказалось огромным. Численность войск с обеих сторон была весьма значительной для греческой армии того времени, хотя, по-видимому, и не столь большой, как в битве при Делии пятью годами ранее; однако количество и величие государств, чьи войска участвовали в сражении, превосходило Делийскую битву. Но особую ценность этому бою придавало то, что он разом смыл прежнее пятно [с. 89] со спартанской чести. Катастрофа на Сфактерии, разбившая все прежние ожидания, навлекла на Спарту обвинения едва ли не в трусости; были и другие события, которые с куда большим основанием заклеймили её как глупую и отсталую. Однако победа при Мантинее заставила умолкнуть всю эту уничижительную критику и вернула Спарте её прежнее положение военного превосходства перед лицом Греции. Эффект оказался тем сильнее, что победа была всецело плодом лакедемонской доблести, почти без помощи того особого умения и тактики, обычно считавшихся их отличительной чертой, но в данном случае проявившихся сравнительно слабо. Манёвр Агиса, сам по себе не лишённый смысла и направленный на расширение его левого фланга, провалился из-за неповиновения двух строптивых полемархов; но в подобных случаях позор неудачи ложится в той или иной степени на всех участников, и ни полководец, ни воины не могли считаться проявившими при Мантинее то профессиональное мастерство, благодаря которому лакедемонян называли «мастерами военного дела». Тем ярче проявилась лакедемонская храбрость. После того как левый фланг был разбит, а аргосская «тысяча» ворвалась в образовавшийся разрыв между левым флангом и центром – так что они могли бы, да и должны были бы, если бы проявили благоразумие, ударить по центру с фланга – войска центра, вместо того чтобы прийти в смятение, как поступило бы большинство греческих армий, двинулись вперёд против врага и одержали полную победу. Таким образом, последствия битвы оказались огромными: она восстановила репутацию лакедемонян и вновь возвела их на древнюю ступень владык Пелопоннеса. [126]