Джордж Грот – История Греции. Том 12 (страница 25)

Я уже упоминал в предыдущем томе, [298] что старший Ификрат был усыновлен дедом Александра в македонскую царскую семью как спаситель их трона: вероятно, именно это обстоятельство определило особую благосклонность к его сыну, а не какие-либо чувства к Афинам или военному таланту отца. Разница в положении между Ификратом-отцом и Ификратом-сыном – одно из печальных свидетельств упадка эллинизма; отец, выдающийся военачальник, действовавший среди свободных граждан, защищавший оружием безопасность и достоинство своих сограждан и даже вмешивавшийся для спасения македонской царской семьи; сын, вынужденный [стр. 130] наблюдать унижение родного города македонскими войсками и лишенный всех средств для его возрождения или спасения, кроме службы у восточного царя, чья глупость и трусость разом лишили его и собственной безопасности, и свободы Греции.

Овладев Дамаском и Келесирией, Александр двинулся дальше в Финикию. Первым финикийским городом, к которому он подошел, был Мараф, на материке напротив острова Арад, составлявший вместе с этим островом и несколькими соседними городами владение арадского князя Герострата. Сам князь в это время служил со своим флотом в составе персидской эскадры в Эгейском море; но его сын Страт, управлявший городом, отправил Александру знаки покорности с золотым венком и сразу передал ему Арад с соседними городами. Примеру Страта последовали сначала жители Библа, следующего финикийского города к югу, затем – великого города Сидона, царицы и прародительницы всего финикийского процветания. Сидоняне даже прислали послов, чтобы встретить его и пригласить в город. [299] Их настроения были враждебны персам из-за воспоминаний о кровавых и вероломных событиях (около восемнадцати лет назад), сопровождавших захват их города войсками Оха. [300] Тем не менее, морские контингенты и Библа, и Сидона (как и Арада) в этот момент находились в Эгейском море под командованием персидского адмирала Автофрадата и составляли значительную часть всего его флота. [301]

Пока Александр еще находился в Марафе, перед дальнейшим походом, он получил послов и письмо от Дария с просьбой вернуть его мать, жену и детей – и предложением дружбы и союза, как от одного царя к другому. Дарий также попытался доказать, что македонский Филипп первым начал вражду против Персии, что Александр продолжил ее, а он сам (Дарий) действовал лишь в самообороне. В ответ Александр написал письмо, в котором изложил свои претензии к Дарию, провозгласив себя избранным вождем греков, призванным отомстить за древнее вторжение Ксеркса в Грецию. Затем он выдвинул ряд обвинений против Дария, которого обвинил в организации убийства Филиппа, а также в поддержке антимакедонских городов в Греции.

«Теперь (продолжал он), по милости богов, я одержал победу – сначала над твоими сатрапами, затем над тобой самим. Я позаботился обо всех, кто подчинился мне, и сделал их довольными своей участью. Приди и ты ко мне, как к владыке всей Азии. Приди без страха пострадать; проси, и ты получишь обратно свою мать, жену и все, что пожелаешь. Однако, когда в следующий раз будешь писать мне, обращайся не как к равному, а как к повелителю Азии и всего, что тебе принадлежит; иначе я поступлю с тобой как с преступником. Если ты намерен оспаривать царство у меня, стой и сражайся за него, а не беги. Я пойду против тебя, где бы ты ни был.» [302]

Эта памятная переписка, не приведшая ни к чему, важна лишь как отражение характера Александра, для которого борьба и победы были одновременно делом и наслаждением жизни, и для которого любое притязание на равенство и независимость, даже со стороны других царей – все, что не было подчинением и покорностью, – представлялось оскорблением, требующим отмщения. Перечисление взаимных обид с обеих сторон было лишь бессмысленной уловкой. Реальный и единственный вопрос заключался (как сам Александр выразил это в своем послании пленной Сисигамбис [303]) в том, кто из двоих станет владыкой Азии.

Решение этого вопроса, уже предопределенное исходом битвы при Иссе, стало почти несомненным благодаря быстрым и беспрепятственным успехам Александра в большинстве финикийских городов. Последние надежды Персии теперь зависели главным образом от настроений этих финикийцев. Большая часть персидского флота в Эгейском море состояла из финикийских трирем – частично с сирийского побережья, частично с острова Кипр. Если бы финикийские города подчинились Александру, их корабли и моряки либо вернулись бы домой сами, либо были бы отозваны, лишив Персию последнего серьезного козыря. Но если бы финикийские города единодушно сопротивлялись ему, вынуждая осаждать их один за другим – при взаимной поддержке с моря, с превосходством флота, а некоторые из них располагаясь на островах, – препятствия оказались бы столь велики, что даже энергия и способности Александра, возможно, не справились бы с ними; во всяком случае, ему пришлось бы вести тяжелую борьбу, возможно, два года, открывая дверь новым случайностям и усилиям противника.

Поэтому для Александра стало большой удачей, когда правитель острова Арад добровольно сдал ему этот укрепленный город, а примеру последовал еще более значительный Сидон. Финикийцы в целом не были тесно связаны с персами; у них также не было крепкой взаимной сплоченности, хотя как отдельные общины они были храбры и предприимчивы. Среди сидонян даже преобладало отвращение к персам из-за упомянутых событий. Поэтому правитель Арада, на которого сначала наткнулся поход Александра, мало надеялся на помощь соседей в случае сопротивления и еще меньше был склонен держаться в одиночку после того, как битва при Иссе показала непреодолимую силу Александра и бессилие Персии. Один за другим все эти важные финикийские порты, кроме Тира, оказались в руках Александра без боя. В Сидоне правящий князь Страт, известный своей проперсидской позицией, был свергнут, и на его место поставили человека по имени Абдалоним – из царского рода, но жившего в бедности. [304]

С обычной стремительностью Александр двинулся к Тиру – самому могущественному из финикийских городов, хотя, по-видимому, менее древнему, чем Сидон. Уже на марше его встретила делегация из Тира, состоявшая из самых знатных граждан во главе с сыном тирского князя Аземилка, который сам в это время командовал тирским контингентом в персидском флоте. Эти люди принесли богатые дары и припасы для македонской армии, а также золотой венок, торжественно объявив, что тирийцы готовы выполнить любые приказы Александра. [305] В ответ он похвалил их настроения, принял дары и попросил делегацию сообщить дома, что желает войти в Тир и принести жертву Гераклу. Финикийского бога Мелькарта отождествляли с греческим Гераклом, считая его предком македонских царей. Его храм в Тире был древнейшим; более того, говорят, что повеление принести там жертву было передано Александру через оракула. [306]

Тирийцы, обсудив это послание, ответили отказом, заявив, что не допустят в свои стены ни македонцев, ни персов, но во всем остальном готовы подчиняться приказам Александра. [307] Они добавили, что его желание принести жертву Гераклу можно исполнить и без входа в их город, поскольку в Палеотире (на материке напротив острова Тира, отделенном от него лишь узким проливом) есть храм этого бога, еще более древний и почитаемый, чем их собственный. [308]

Разгневанный этим условным подчинением, в котором он видел лишь отказ, Александр отпустил послов с гневными угрозами и немедленно решил взять Тир силой. [309]

Те, кто (как Диодор) считает такой отказ тирийцев глупым упрямством, [310] не вполне учитывают, сколько скрывалось за этим требованием. Когда Александр совершал торжественное жертвоприношение Артемиде в Эфесе, он шел к ее храму со всей армией в боевом порядке. [311] Нет сомнений, что его жертва Гераклу в Тире – его мифическому предку, чьей главной чертой была сила – сопровождалась бы столь же грозным военным парадом, как это и произошло после взятия города. [312]

Таким образом, тирийцев просили впустить в свои стены непобедимую военную силу, которая, возможно, ушла бы после завершения обряда, но могла и остаться – полностью или частично – как постоянный гарнизон в почти неприступной позиции. Они не терпели такого от Персии и не желали терпеть от нового владыки. Фактически это означало рисковать всем, сразу подчиняясь судьбе, которая могла оказаться хуже, чем поражение после долгой осады.

С другой стороны, учитывая, что тирийцы соглашались на все, кроме военной оккупации, Александр, будь он склонен к компромиссу, мог бы получить от них все, что действительно было нужно для его целей, без необходимости осаждать город. Главная ценность финикийских городов заключалась в их флоте, который сейчас действовал на стороне персов и обеспечивал им господство на море. [313] Если бы Александр потребовал отозвать этот флот от персов и передать ему, нет сомнений, что он легко добился бы этого. У тирийцев не было мотива жертвовать собой ради Персии, и они вряд ли (как предполагает Арриан) пытались лавировать между двумя противниками, словно исход борьбы еще не ясен. [314]

Но, не желая отдавать свой город на произвол македонских солдат, они решили бросить вызов осаде. Гордость Александра, не терпящая сопротивления даже самым крайним требованиям, побудила его пойти на политически невыгодный шаг, лишь чтобы продемонстрировать свою власть, унизив и сокрушив – с осадой или без – один из древнейших, гордых, богатых и развитых городов древнего мира.