Джордж Грот – История Греции. Том 11 (страница 11)
Во-первых, маловероятно, чтобы поэма Дионисия – человека способного, имевшего все возможности воспользоваться советами хороших критиков, которых он [стр. 36] специально собрал вокруг себя [73] – оказалась настолько смехотворно плохой, что вызвала отвращение у беспристрастной аудитории. Во-вторых, ещё менее вероятно, чтобы просто поэтическая неудача – хотя, несомненно, огорчительная для него – могла подействовать на него с такой ужасающей силой, что ввергла бы его в отчаяние и безумие. Чтобы так сильно сломить человека вроде Дионисия – запятнанного тяжкими преступлениями беспринципного честолюбца, но при этом отличавшегося завидной стойкостью – требовалась более веская причина. И эта причина становится очевидной, если в полной мере учесть обстоятельства Олимпийских игр 384 года до н. э.
К этому событию он подготовил всё, чтобы предстать, подобно Крёзу в его беседе с Солоном, как самый процветающий и могущественный человек [стр. 37] эллинского мира; [74] средства, недоступные никому из его современников и превосходящие даже прежних героев – Гиерона и Ферона, чьи восхваления в одах Пиндара, вероятно, были у него в мыслях. Он рассчитывал, и не без оснований, что его великолепное посольство, колесницы, а также актёрское исполнение его поэм превзойдут всё, что когда-либо видели на священной равнине. И он вполне ожидал той награды, которую публика всегда охотно дарила богачам, расточавшим свои сокровища в духе общепринятой эллинской благочестивой показухи.
И вот, в этом состоянии напряжённого ожидания, что же слышит Дионисий от своих гонцов, вернувшихся с игр? Что его миссия потерпела полный провал – даже хуже, чем провал; что его показная роскошь не вызвала обычного восхищения, и не потому, что у него были равные или превосходящие соперники, а просто потому, что всё это исходило от него; что само великолепие его представления лишь усилило взрыв неприязни к нему, сделав его громче и яростнее; что его шатры на священной земле были фактически атакованы, и доступ к жертвоприношениям, как и к состязаниям, был ему обеспечен лишь вмешательством властей.
Мы знаем, что его колесницы потерпели неудачу на поле из-за неудачных случайностей, но при том настроении толпы эти самые случайности были использованы как повод для насмешливых выкриков против него. К этому добавились ещё более яростные всплески ненависти, вызванные его поэмами, которые покрыли позором их чтецов.
В тот момент, когда Дионисий ожидал услышать рассказ о беспрецедентном триумфе, ему сообщили не просто о разочаровании, но о прямых и личных оскорблениях – самых горьких, какие только греки могли нанести греку во время священнейшего и многолюднейшего празднества эллинского мира. [75] Ни в каком другом случае мы [стр. 38] не встречаем упоминаний о том, чтобы общественная неприязнь к отдельному лицу достигала такой степени, что оскверняла насилием величественность Олимпийских игр.
Вот они – истинные и достаточные причины, а не просто неудача его поэмы, – которые пронзили душу Дионисия, ввергнув его в отчаяние и временное безумие. Хотя он и заставил умолкнуть Vox Populi в Сиракузах, но все его наёмники, корабли и крепость Ортигия не смогли защитить его от силы этого голоса, когда он так мощно прозвучал против него в устах свободно говорящей толпы в Олимпии.
Вероятно, вскоре после заключения мира в 387 г. до н. э. Дионисий принял в Сиракузах философа Платона. [76] Последний прибыл на Сицилию с целью путешествия и удовлетворения любопытства, особенно чтобы увидеть Этну, и был представлен своими друзьями – философами из Тарента – Диону, тогда еще молодому человеку, жившему в Сиракузах и брату Аристомы, жены Дионисия. О Платоне и Дионе я расскажу подробнее в другом месте; здесь же упоминаю философа лишь в связи с историей и характером Дионисия. Дион, глубоко впечатленный беседами с Платоном, убедил Дионисия также пригласить его и побеседовать. Платон красноречиво рассуждал о справедливости и добродетели, утверждая, что нечестивые люди неизбежно несчастны, что истинное счастье принадлежит лишь [стр. 39] добродетельным, а тираны не могут претендовать на доблесть мужества. [77] Этот краткий пересказ не позволяет нам проследить ход рассуждений философа, но ясно, что он излагал свои взгляды на общественные и политические темы с той же свободой и достоинством перед Дионисием, как и перед любым простым гражданином. Более того, передают, что слушатели были очарованы его манерой и речью. Но не сам тиран. После одной-двух подобных бесед он не только возненавидел учение, но и возымел вражду к самому Платону.
По свидетельству Диодора, он приказал схватить философа, отвести на сиракузский невольничий рынок и выставить на продажу как раба за 20 мин, которые затем собрали и выплатили его друзья, освободив его. По версии Плутарха, Платон сам желал уехать, и Дион посадил его на трирему, отправлявшуюся на родину со спартанским послом Поллисом. Однако Дионисий тайно просил Поллиса убить философа во время плавания или по крайней мере продать в рабство. В результате Платон был высажен на Эгине и там продан. Его выкупил (или перекупил) Анникерид из Кирены и отправил обратно в Афины. Последняя версия более правдоподобна, но факт остается фактом: Платон действительно был продан и на время стал рабом. [78]
То, что Дионисий слушал речи Платона с отвращением, сравнимым разве что с отношением императора Наполеона к идеологам, было вполне ожидаемо. Однако то, что он, не удовлетворившись изгнанием философа, стремился убить, унизить или опозорить его, ярко демонстрирует мстительный и раздражительный характер тирана и показывает, насколько мало он ценил жизни тех, кто стоял у него на пути как политические противники.
В то же время Дионисий занимался новыми постройками – военными, гражданскими и религиозными – в Сиракузах. Он расширил укрепления города, добавив новую линию стен вдоль южного обрыва Эпипол от Эвриала до предместья Неаполис, которое, по-видимому, теперь также было окружено отдельной стеной – или, возможно, это произошло несколькими годами ранее, хотя известно, что в 396 г. до н. э., во время нападения Гимилькона, оно оставалось незащищенным. [79] Вероятно, тогда же крепость Эвриал была расширена и достроена до того величественного состояния, в котором сохранились ее руины. Таким образом, весь склон Эпипол оказался защищен укреплениями от подножия у Ахрадины до вершины у Эвриала. Теперь Сиракузы состояли из пяти отдельных укрепленных частей: Эпиполы, Неаполис, Тихе, Ахрадина и Ортигия – каждая со своими стенами, хотя первые четыре были объединены общими внешними укреплениями. Сиракузы стали самой крупной укрепленной цитаделью во всей Греции, превосходя даже Афины того времени, хотя и уступая им в период Пелопоннесской войны, когда еще стояла Фалерская стена.
Помимо этих обширных укреплений, Дионисий также расширил доки и арсеналы, чтобы обеспечить размещение двухсот военных кораблей. Он построил просторные гимназии на берегах реки Анап за городскими стенами, а также украсил город новыми храмами в честь различных богов. [80]
Эти дорогостоящие новшества придали Сиракузам не только величие, но и безопасность, а также возвысили самого тирана. Они были продиктованы теми же устремлениями, что и его помпезное посольство на Олимпийские игры в 384 г. до н. э., исход которого оказался столь неудачным и оскорбительным для его самолюбия. Эти постройки должны были – и, несомненно, отчасти утешили [стр. 41] сиракузский народ за потерю свободы. Кроме того, они служили подготовкой к войне против Карфагена, которую Дионисий теперь твердо решил возобновить. Ему пришлось искать предлог, поскольку карфагеняне не дали ему законного повода. Но эта война, хотя и была актом агрессии, являлась панэллинской агрессией, [81] рассчитанной на то, чтобы завоевать ему симпатии всех греков – как философов, так и простого народа. И поскольку война началась в год, последовавший за оскорблением, нанесенным ему в Олимпии, можно предположить, что отчасти он хотел совершить подвиги, которые избавили бы его имя от подобного позора в будущем.
Сумма в полторы тысячи талантов, недавно разграбленная из храма в Агилле, [82] позволила Дионисию снарядить большую армию для задуманной войны. Вступив в сговор с некоторыми недовольными подвластными Карфагену городами Сицилии, он побудил их к восстанию и принял в свой союз. Карфагеняне отправили послов с протестом, но не добились удовлетворения, после чего сами начали готовиться к войне: собрали большое войско из наемников под командованием Магона и заключили союз с некоторыми италийскими греками, враждебными Дионисию. Обе стороны распределили силы для действий как в Сицилии, так и на соседнем полуострове Италии, но главные события развернулись в Сицилии, где лично командовали Дионисий и Магон. После нескольких нерешительных стычек произошло генеральное сражение у места под названием Кабала. Битва была кровавой, и обе стороны проявили большое мужество, но в итоге Дионисий одержал полную победу. Сам Магон и десять тысяч его воинов пали, пять тысяч были взяты в плен, а остальные отступили на соседний холм – укрепленный, но лишенный воды. Они вынуждены были отправить послов с мольбой о мире, на который Дионисий согласился, но лишь при условии немедленного вывода всех карфагенян из городов острова и возмещения ему военных издержек. [83]