Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 113)

Ибо надо еще проверить, так ли это будет. И еще разобраться надо – что радость, а что горе.

Правило жизни твое теперь такое: не радуйся нашедши, не плачь потеряв.

Душа твоя, сухая прежде, от страдания сочает. Хотя бы не ближних, по-христиански, но близких ты теперь научаешься любить.

Тех близких по духу, кто окружает тебя в неволе. Сколькие из нас признают: именно в неволе в первый раз мы узнали подлинную дружбу!

И еще тех близких по крови, кто окружал тебя в прежней жизни, кто любил тебя, а ты их – тиранил…

Вот благодарное и неисчерпаемое направление для твоих мыслей: пересмотри свою прежнюю жизнь. Вспомни все, что ты делал плохого и постыдного, и думай – нельзя ли исправить теперь?

Да, ты посажен в тюрьму зряшно, перед государством и его законами тебе раскаиваться не в чем.

Но – перед совестью своей? Но – перед отдельными другими людьми?..[527]

Отказ от покаяния означает неизбежное смешение земли с адом. Его сознательное совершение, напротив, способствует характерному преобразованию личности, действия, воображения и мысли. Франкл пишет:

Узники концлагерей помнят людей, которые ходили по баракам, утешая других и отдавая последний кусок хлеба. Их было немного, но это достаточное доказательство того, что можно отнять все, кроме последней из человеческих свобод – в любых обстоятельствах выбирать, как относиться к жизни, и идти своим путем.

Выбор есть всегда. Каждый день и час предоставляет возможность принять решение и подчиниться или воспротивиться тем силам, которые угрожают растоптать личность и лишить человека внутренней свободы. Он определяет, станешь ли ты игрушкой обстоятельств, откажешься ли от собственного достоинства, чтобы перевоплотиться в типичного заключенного[528].

Те же чувства описывает Солженицын:

А как объяснить, что некоторые шаткие люди именно в лагере обратились к вере, укрепились ею и выжили нерастленными?

И многие еще, разрозненные и незаметные, переживают свой урочный поворот и не ошибаются в выборе. Те, кто успевают заметить, что не им одним худо, – но рядом еще хуже, еще тяжелей.

А все, кто под угрозой штрафной зоны и нового срока – отказались стать стукачами?

Как вообще объяснить Григория Ивановича Григорьева, почвоведа? Ученый, добровольно пошел в 1941 году в народное ополчение, дальше известно – плен под Вязьмою. Весь плен немецкий провел в лагере. Дальше известно – посажен у нас. Десятка. Я познакомился с ним зимою на общих работах в Экибастузе. Прямота так и светилась из его крупных спокойных глаз, какая-то несгибаемая прямота. Этот человек никогда не умел духовно гнуться – и в лагере не согнулся, хотя из десяти лет только два работал по специальности и почти весь срок не получал посылок. Со всех сторон в него внедряли лагерную философию, лагерное тление, но он не способился усвоить. В кемеровских лагерях (Антибесс) его напорно вербовал опер. Григорьев ответил вполне откровенно: «Мне противно с вами разговаривать. Найдется у вас много охотников и без меня». – «На карачках приползешь, сволочь!» – «Да лучше на первом суку повешусь». И послан был на штрафной. Вынес там полгода. – Да что, он делал ошибки еще более непростительные: попав на сельхозкомандировку, он отказался от предложенного (как почвоведу) бригадирства! – с усердием же полол и косил. Да еще глупей: в Экибастузе на каменном карьере он отказался быть учетчиком – лишь по той причине, что пришлось бы для работяг приписывать тухту, за которую потом, очнувшись, будет расплачиваться (да еще будет ли?) вечно пьяный вольный десятник. И пошел ломать камень! Чудовищная неестественная его честность была такова, что, ходя с бригадой овощехранилища на переработку картошки, – он не воровал ее там, хотя все воровали. Будучи устроен в привилегированной бригаде мехмастерских у приборов насосной станции, – покинул это место лишь потому, что отказался стирать носки вольному холостому прорабу Трейвишу. (Уговаривали бригадники: да не все ли равно тебе, какую работу делать? Нет, оказывается, не все равно.) Сколько раз избирал он худший и тяжелый жребий, только бы не искривиться душой, – и не искривился ничуть, я этому свидетель. Больше того: по удивительному влиянию светлого непорочного духа человека на его тело (теперь в такое влияние совсем не верят, не понимают) – организм уже немолодого (близ 50 лет) Григория Ивановича в лагере укреплялся: у него совсем исчез прежний суставной ревматизм, а после перенесенного тифа он стал особенно здоров: зимой ходил в бумажных мешках, проделывая в них дырки для головы и рук, – и не простужался![529]

Добровольное участие в переоценке добра и зла, вытекающей из признания неполноценности личности и страдания, эквивалентно отождествлению с Гором (или процессом перерождения, возвышающимся над моральными устоями прошлого). Способность переоценивать нравственные убеждения означает принятие героя, который порождает и обновляет мир – выступает посредником между порядком и хаосом. В этом образе действительно есть место для всех особенностей личности, поскольку требования, предъявляемые к человеку, желающему уподобиться Спасителю, настолько высоки, что каждое его качество должно проявиться, получить искупление и вписаться в существующую иерархию значимости. Таким образом, переоценка добра и зла позволяет творчески воссоединить те аспекты личности – и их вторичные представления в воображении и мысли, – которые ранее подавлялись незрелыми представлениями о нравственности, в том числе о принадлежности к группе (как высшей ступени этических достижений).

Отворачиваясь от аномалии, мы определяем ее как нечто изначально «слишком страшное, чтобы к ней приблизиться, с ней соприкоснуться или изучить ее». Избегая столкновения с каким-то предметом или явлением, мы навешиваем на него некий ярлык и, в более общем смысле, даем характеристику самим себе. Мы говорим: «Это слишком ужасно» (то есть «слишком ужасно для нас»). Выполнение задачи зависит от способностей того, кому она встретилась на пути. Таким образом, поворачивая назад, мы сознательно препятствуем процессу адаптации, поскольку ничего нового не может произойти, если избегать необычных ситуаций или подавлять непривычные порывы. Столкновение с аномалией, напротив, характеризует происходящие события как терпимые и одновременно определяет человека как личность, способную терпеть. Принятие такой позиции дает возможность дальнейшего роста, поскольку именно в контакте с неизвестным рождается новое знание. Вера в себя и благожелательность мира придает человеку мужества, чтобы рискнуть всем в погоне за смыслом. Если вместо стремления к предсказуемости высшей целью станет развитие личности, способной добровольно противостоять хаосу, то неизвестное (которое никогда полностью не исчезнет) больше не будет ассоциироваться со страхом, и, как это ни парадоксально, в мире воцарится безопасность.

Согнутой моей, едва не подломившейся спиной дано было мне вынести из тюремных лет этот опыт: как человек становится злым и как – добрым. В упоении молодыми успехами я ощущал себя непогрешимым и оттого был жесток. В переизбытке власти я был убийца и насильник. В самые злые моменты я был уверен, что делаю хорошо, оснащен был стройными доводами. На гниющей тюремной соломке ощутил я в себе первое шевеление добра. Постепенно открылось мне, что линия, разделяющая добро и зло, проходит не между государствами, не между классами, не между партиями, – она проходит через каждое человеческое сердце – и черезо все человеческие сердца. Линия эта подвижна, она колеблется в нас с годами. Даже в сердце, объятом злом, она удерживает маленький плацдарм добра. Даже в наидобрейшем сердце – неискорененный уголок зла.

С тех пор я понял правду всех религий мира: они борются со злом в человеке (в каждом человеке). Нельзя изгнать вовсе зло из мира, но можно в каждом человеке его потеснить.

С тех пор я понял ложь всех революций истории: они уничтожают только современных им носителей зла (а не разбирая впопыхах – и носителей добра), – само же зло, еще увеличенным, берут себе в наследство.

К чести XX века надо отнести Нюрнбергский процесс: он убивал саму злую идею, очень мало – зараженных ею людей. (Конечно, не Сталина здесь заслуга, уж он бы предпочел меньше растолковывать, а больше расстреливать.) Если к XXI веку человечество не взорвет и не удушит себя – может быть, это направление и восторжествует?..

Да если оно не восторжествует – то вся история человечества будет пустым топтаньем, без малейшего смысла! Куда и зачем мы тогда движемся? Бить врага дубиной – это знал и пещерный человек.

«Познай самого себя». Ничто так не способствует пробуждению в нас всепонимания, как теребящие размышления над собственными преступлениями, промахами и ошибками. После трудных неоднолетних кругов таких размышлений говорят ли мне о бессердечии наших высших чиновников, о жестокости наших палачей – я вспоминаю себя в капитанских погонах и поход батареи моей по Восточной Пруссии, объятой огнем, и говорю:

– А разве мы – были лучше?..[530]

Героическая адаптация: добровольное восстановление карты смысла

Находясь в группе, мы усваиваем условный смысл вещей и нужные модели поведения. Она защищает нас, помогает преодолеть детскую зависимость и совершить переход от материнского к социальному, отцовскому миру. Однако группа – это не человек. При достижении коллективного самосознания, которое идеологи считают наивысшим благом, прекращается психологическое развитие личности. Это серьезно ограничивает потенциал человека и общества и неизбежно обрекает последнее на внезапное гибельное разрушение. Неспособность преодолеть отождествление с группой в конечном счете так же вредна, как и нежелание распрощаться с детством.