Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 85)

Почему встреча с Богом, пережитая во всей полноте, может стать роковой? Если обратиться к языку Библии, это можно понять на примере херувимов и пламенного меча, который обращается «во все стороны» (Быт 3:24) – стражей, отсекающих и сжигающих все, что неприемлемо в Царстве Небесном. Несовершенному нет места на высших уровнях прямого и узкого пути. Грешным и своенравным людям очень трудно принять эту истину. Если несчастные создания, желающие приблизиться к высшему, творили неправду и тем самым воплощали в себе многое из того, что плохо и неверно, от них, возможно, не останется почти ничего, когда меч свершит свое дело. Соразмерна ли ярость адских огней той отдаленности, которую грешники добровольно установили между собой и Богом? Становятся ли страшные стремительные удары божественного меча погибельным пламенем для тех, кто обрек себя на внешнюю тьму и скрежет зубов? Видимо, о чем-то подобном писали и Данте, и Мильтон, у которых мы во многом заимствовали современное представление об аде, – месте, о котором почти не упоминается в Библии.

Как можно понимать этот ущерб, наносимый соприкосновением с тем, что исправляет, – в материальном плане, психологически и биологически? Мы уже установили, что сокровенное – то, от чего многое зависит, – не отличается от священного практически ничем, а может быть, эти понятия совершенно равнозначны. Во многом это вопрос простого определения: есть категория, применимая к самым фундаментальным предпосылкам во всей их иерархии, и именно она расставляет приоритеты нашего внимания и выстраивает порядок наших действий. Есть соразмерно сильные эмоции, связанные со сдвигами и переменами в этих глубинах, – от невыносимого веселья до дикого ужаса. Так или иначе, есть вещи совершенно нам безразличные, в то время как другие поражают нас до глубины души. И если чему-то удалось достать до самого сердца – если перед нами возникло нечто очень важное, нечто фундаментальное, – неизвестно, сможем ли мы справиться с крахом. Самые серьезные формы стресса могут повлечь постоянный психофизиологический ущерб и даже привести к смерти. В краткосрочной перспективе стрессовая реакция, вызванная воздействием того, что является аномальным, исправляющим, неожиданным и нежелательным, благотворна: она готовит нас к мобилизации ресурсов на случай чрезвычайной ситуации. Однако хроническая активация систем, связанных со стрессовыми реакциями, – их постоянная работа в среднесрочной и долгосрочной перспективе, – влечет за собой множество пагубных эффектов, проистекающих из явления, со временем ставшего известным как «аллостатическая нагрузка»:

Первичные гормональные медиаторы реакции на стресс, глюкокортикоиды и катехоламины, оказывают как защитное, так и разрушающее воздействие на организм. В краткосрочной перспективе они необходимы для адаптации, поддержания гомеостаза и выживания (аллостаза). Однако если их воздействие продолжается на протяжении более длительных периодов, тогда затраты, требуемые для него (аллостатическая нагрузка), способны ускорить течение заболеваний. Главную роль в представлениях об аллостазе и аллостатической нагрузке играет мозг – как интерпретатор проблем, возникающих в окружающей среде; как система, в которой возникают ответные реакции на эти проблемы; и как сама их цель. При наличии тревожных расстройств, депрессивных заболеваний, враждебных и агрессивных состояний, злоупотреблении психоактивными веществами и посттравматическом стрессовом расстройстве (ПТСР) аллостатическая нагрузка выражается в форме химического дисбаланса, а также нарушений суточного ритма и, в некоторых случаях, атрофии мозговых структур. Кроме того, все больше доказательств указывают на то, что депрессивное заболевание и враждебность связаны с сердечно-сосудистыми заболеваниями (ССЗ) и другими системными расстройствами.

Если разрушение аксиом, «главных опор», настолько велико, что приводит к жестоким страданиям – скажем, при ПТСР, – то после этого в мозге наблюдаются рост миндалевидного тела, отвечающего за формирование негативных эмоций. Кроме того, в этом случае сокращается гиппокамп, призванный сдерживать такие эмоции, помещая в знакомый и ясный контекст те события, смысл которых в ином случае остается непостижимым. Резкие глубинные сдвиги ведут и к другим изменениям. Например, из-за них таламус – ключевая структура для интенсивности сознания – становится все более чувствительным к сенсорным стимулам, и эта трансформация усиливает общую тревогу, связанную практически с каждым переживанием. Обжегшись на молоке, дуют на воду – и это особенно верно, если рана была глубока. В принципе, такой ущерб можно исправить при помощи лечения, особенно если на него дается добровольное согласие, а иногда выздоровление даже происходит само собой. Гиппокамп, к примеру, способен восстановиться и снова играть свою сдерживающую роль. Когда впечатления можно упорядочить и предсказать, поскольку мы соглашаемся испытать то или иное чувство по доброй воле, – и по крайней мере при наличии должных талантов или навыков, позволяющих воспринять и осмыслить его как нечто знакомое, безвредное или даже благое, – необходимость в тревоге отпадает, и ее можно предотвратить.

Обряды очищения и освящения, которые совершают израильтяне, – это практики самозащиты от слишком интенсивной встречи с божественным. В стремлении «отфильтровать» свой мир мы, реализуя свою способность, совершаем поступки и возводим структуры для интерпретации. Эту идею можно расширить, охватив само знание: репрезентации, которые мы совершенствуем, повторно сталкиваясь с тем или иным явлением, вписывают его в определенный контекст, в ходе чего значимость этого явления совершенно утрачивается. Если же она остается, то сужается до частностей функции, специфичной для навыка, развитого нами в ходе предыдущего взаимодействия с феноменом, овладения им или, раз об этом зашла речь, его ритуализации. При этом память подавляет интенсивность чудесного. О том же говорил и Юнг, указывая, что организованная религия предоставляет защиту от религиозного опыта и что этому оберегающему процессу, стратегии или традиции могут сопутствовать пагубные, неплодотворные ограничения:

То, что у нас принято называть «религией», в такой степени является подделкой, что я часто спрашиваю самого себя: не выполняет ли такого рода «религия» (я предпочитаю называть ее вероучением) важную функцию в человеческом обществе? Несомненная цель замещения – поставить на место непосредственного опыта некий набор пригодных символов, подкрепленных твердыней догмата и ритуала. Католическая церковь поддерживает их всем своим непререкаемым авторитетом, протестантская церковь (если этот термин еще применим) настаивает на вере и евангельском благовестии. Пока эти два принципа работают, люди надежно закрыты от непосредственного религиозного опыта. Даже если нечто подобное с ними и случится, они могут обратиться к церкви, где им объяснят – пришел ли этот опыт от Бога или от дьявола, принять его или отвергнуть.

Именно поэтому мы понимаем вечную неопалимую купину лишь обобщенно – и истощаем ее смысл, который в ином случае мог бы стать поразительным и непреходящим:

Но дерево одно среди долин, Но возле ног моих цветок один Мне с грустью прежний задают вопрос: Где тот нездешний сон? Куда сокрылся он? Какой отсюда вихрь его унес?

Кто может сказать, выдержат ли наши смертные тела, соприкоснувшись с Абсолютом? Уверенности нет – и ущерб от такой встречи вполне может зависеть от того, сколько мы успели набрать духовного «сухостоя». Очистительное пламя Божьего меча легко обратится в ад для тех, кто склонен к накоплению греха по своей сути.

На горном пике – на верхней ступени иерархии, на вершине системы ценностей, – Моисей получает эксплицитное откровение правил, направляющих социум, от самого Бога. С психологической точки зрения он испытывает глубинное, даже революционное прозрение, которое можно рассматривать как моментальный перевод одной формы знания в другую. Представьте волчью стаю или группу шимпанзе. Их постоянные взаимодействия, обусловленные конкурентной борьбой и стремлением сотрудничать, в конечном итоге укладываются в предсказуемую – даже стабильную на протяжении многих поколений – модель. Она представляет собой иерархическую структуру рассматриваемого общества – такого, где каждая особь обладает относительно постоянным статусом, на основе которого производится сравнение с другими особями и противопоставление им. В стае или группе каждый «знает» свой статус. Создается впечатление, как будто небольшое общество организовано в соответствии с набором социальных правил, – но это не так, потому что «правила» можно установить, а взаимодействие членов группы выстроено в соответствии с характерной иерархической моделью, которая и делает отношения устойчивыми.

Теперь предположим, что члены стаи или группы не только учатся управлять своим вниманием и действиями в соответствии с этой моделью, но и учатся репрезентировать ее в образе – воображать модель традиции и заведенного порядка. Это развитие способности переводить исключительно процедурное знание – воплощенное умение – в изобразительную абстракцию; в некое подобие сказочной грезы, которую можно увидеть, даже если нет актеров, способных ее разыграть, и с которой можно производить манипуляции и даже эксперименты, развив соответствующий талант. Теперь мир можно менять в воображении без прямых практических последствий. Это огромный шаг вперед в эволюции способности к отвлеченному мышлению; ее важнейший преображающий этап. С установлением образа действия – или, в более широком смысле, образа модели действия, – существа, установившие способность к коммуникации и постижению мира на семантическом или лингвистическом уровне, обретают еще одну возможность: совершить последующий перевод образа в слово. Именно так можно создать драматичное изображение обычаев, начавших управлять взаимодействием в обществе, а затем, на этой основе, эксплицитно репрезентировать их в языке. Так появляется закон, одновременно отраженный в основополагающей мечте или образе и в поведенческих практиках, составляющих групповую традицию, ожидание, норму, идеал и табу. Этот перевод формы – эта вспышка интуиции – поражает Моисея, словно божественное откровение. Так и должно быть. Эксплицитное понимание структуры психологической интеграции и социального единства – это настоящий переворот, это веха в развитии высшей, сознательной культуры, и это ее качественная метаморфоза – нечто на уровне фундаментальной биологической мутации.