Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 53)

Все эти установки – варианты духа, создавшего Вавилонскую башню, нашу обитель, которую мы возводим все выше, отрекаясь от самих основ вежливости, мира и плодотворного труда – и поэтому вырождается как цельность нашей души, так и наша способность к мирному или даже любому общению друг с другом.

На всей земле был один язык и одно наречие.

Двинувшись с востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там.

И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести.

И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли.

И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие.

И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать;

сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого.

И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город [и башню].

Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле.

Люди решают возвеличить свои творения, приблизиться к идеалу, «сделать себе имя», прославиться, создать себе статус и объединиться под этой ложью («прежде нежели рассеемся по лицу всей земли» – то есть до того, как мы разделимся и утратим единство). Здесь есть цель, амбиции и общность – и это аспект, достойный восхищения, но не тогда, когда они узко эгоистичны или направлены на службу себе или местному властелину. Осознав это, мы видим, что дальше происходит ряд событий или череда случайностей, которые в противном случае можно было бы счесть явной ревностью со стороны Бога. («И не отстанут они от того, что задумали делать».) Неужели Бог в предосудительной ревности противится любым посягательствам на Его владения? Или же воображение людей, исполнившись претензий, способно создать такой ад, что нет пределов его низости, – и Бог справедливо пытается вмешаться и предотвратить такую возможность? В конце концов, изобретательностью и талантом отличались даже национал-социалисты, хотя они и возносили свою башню не до Бога, а к утренней звезде. Разве так добрый Бог не становится силой, сеющей смятение и раздор посреди ложного единства? Разве это божественная зависть? Или все же это – по определению – попытка помешать люциферианскому духу, очередной проявленный аспект единого Добра? Об этом нам и говорит история о Вавилонской башне.

Бог – или нечто иное

В первых стихах книги Бытия Бог изображается как дух, устремленный к любви и истине и вечно порождающий из первобытного хаоса хороший обитаемый порядок. Вскоре тот же самый дух начинает управлять отношениями противоположных начал, тьмы и света: «И увидел Бог свет, что он хорош; и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер и утро: день один» (Быт 1:4–5). Это дух, ставший сокровенной сутью мужчин и женщин и, как следствие, наделяющий людей возможностью владения землей и ответственностью за нее (Быт 1:26–27). Кроме того, этот творческий, трансцендентный, объединяющий дух считается радикальным противником абортов («И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю» [Быт 1:28]). Он поселяет мужчину и женщину в первозданный Рай со всеми проявленными возможностями: «И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; вам сие будет в пищу. И всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому [гаду,] пресмыкающемуся по земле, в котором душа живая, дал Я всю зелень травную в пищу. И стало так» (Быт 1:30). Объединяющий дух настоятельно повторяет, что мужчина и женщина божественны – и что их соизмеримая ответственность и возможности в высшей степени желательны и соответствуют нравственным нормам (словом «весьма» описываются только деяния шестого дня, завершенные провозглашением: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» [Быт 1:31]). Он же ограничивает действия и допущения – аксиоматические предпосылки – благодаря которым можно обитать в раю.

И взял Господь Бог человека, [которого создал,] и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его.

И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть,

а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь.

Тот же трансцендентный, единый, монотеистический дух возлагает на Адама обязанность распределять мир по категориям и упорядочивать его – важнейший и ответственный аспект «владычества». Впрочем, способность Адама неполна до тех пор, пока рядом с ним нет спутницы-женщины.

И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему.

Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел [их] к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей.

И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым; но для человека не нашлось помощника, подобного ему.

Кроме того, этот дух разделяет изначального человека (символически – гермафродита) на парные и спорные противоположности, тем не менее призванные стать гармоничным единством.

И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребр его, и закрыл то место плотию.

И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку.

И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа [своего].

Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут [два] одна плоть.

И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились.

По мере повествования проявляются и другие аспекты того же высшего или «небесного» духа, однако фундаментальная важность определенных, уже раскрытых аспектов повторяется, подчеркивается и уточняется. Так вершится процесс, постепенно объединяющий все хорошее, так сводятся к минимуму конфликты между моральными обязанностями, так каждое явление занимает свое место и так определяется и осмысляется все, что называется благом.

Например, в Быт 2:15–17 устанавливается запрет на присвоение права на сомнение в главных моральных истинах; кроме того, не позволено даже думать о том, чтобы их создавать. Главная истина – некое подобие аксиоматического определения добра и зла или провозглашение того, что такое различие существует. Это, в свою очередь, становится фундаментальным и определяющим допущением, связанным с природой самой реальности. Этому посвящена третья глава книги Бытия (рассказ о змее в райском саду) – и в ней сделан вывод, пусть и неявный: главный враг стабильного, гармоничного бытия и плодотворного становления – это именно соблазн присвоить такое право, обращенный к самому гордому желанию из всех: желанию заменить Бога или стать им. Как мы уже видели, это влечет катастрофу.

Спросим снова: в чем же мораль? Не приписывайте себе право сомневаться в допущениях, необходимых для гармоничного бытия и установленных трансцендентным, – иначе вы потеряете все. Определенные аксиомы должны считаться священными, чтобы игра продолжалась, не вырождаясь в падший, самосознающий, гордый ад. Отсюда наша вечная вражда со змеем; наше рождение в муках; невольное подчинение женщины мужчине; проклятые условия падшего труда; изгнание из Рая и преграждение пути на небеса. Можно сказать и так: не притязайте на право стать Богом без надлежащих жертв – абсолютных, всеохватных, драматичных именно потому, что они направлены к самой высокой вершине. Они даже по логике связаны со сложным процессом, скажем, принятия ответственности за грехи мира и выкупа за них. Что это за цена? Стать Богом в отсутствие гордыни – или, возможно, стать единым с Богом (если сказать тоньше, но точнее) – это значит отказаться от всего, что не является Богом: счастья, безопасности, богатства, любви, дружбы, национальной идентичности, поскольку ничто из этого не является и не должно быть Богом. Конечно, это требует предельной жертвы.

Какие вопросы столь дерзки, что их не нужно задавать? К каким голосам не следует прислушиваться? В каких обителях не стоит жить? Что делать с недозволенным? Отличаются ли такие вопросы от идеи о том, что есть советы, не приносящие добра; чужаки, которых нельзя брать под крыло; неприемлемые идентичности; плоды, которые нельзя вкушать, ибо они непоправимо ядовиты? Разве нет смертоносных идей, в силу необходимости запретных? Разве это, по сути, не вопрос об истинном зле и истинном добре – и о том, есть ли между ними какое-то различие? Было ли неправильным то, что происходило в нацистском Освенциме? Можно ли сказать, что бойцы Отряда 731, зверствовавшие в Китае в дни японской оккупации, просто исполняли приказ и праведно соблюдали свою релятивистскую этику, специфичную для времени и обстановки? Отличаются ли на самом деле мужчина и женщина, верх и низ, Авель и Каин, Христос и Сатана?

Каким бы ни был ответ, у всего есть цена. Если мораль относительна, то Освенцим был не злом, а его жертвам просто не повезло, и то лишь с их точки зрения. Абсолютные садисты из Отряда 731 тоже всего лишь достигали своих оправданных нарциссических целей – при помощи жертв. Кто может сказать, неверно ли определили свою цель нацисты или японцы? Особенно когда это делалось во имя «научного эксперимента», как прямо и писали в печати? Если мораль относительна, то невообразимо жуткие медицинские эксперименты (с произвольной точки зрения современного зрителя) можно без колебаний проводить на тех, кто бессилен им противиться. Если мораль относительна, значит, Сталин ничем не отличается от Черчилля; Мао – от Линкольна; массовый убийца и садист Карл Панцрам – от героя-спасителя Оскара Шиндлера; Саймон Легри из «Хижины дяди Тома» – от Алеши Карамазова; и, если различий и правда нет, то рационализм, вдохновивший Великую Французскую революцию, равноценен субъективным наслаждениям маркиза де Сада. Если никакое истинное (трансцендентально и вечно истинное) суждение об относительной ценности не представляется возможным даже в принципе – тогда зачем идти наверх, по трудному, прямому и узкому пути, а не вниз, по широкой, легкой и местами очень приятной дороге?