Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 52)
С момента, когда произошла половая дифференциация, минуло уже 1,2–1,5 миллиарда лет; еще миллиард ушел на развитие нервной системы. Вдумайтесь: половые различия были объективным фактом на протяжении тысячи миллионов лет (!) до того, как стали возможны даже зачатки сознательного восприятия! Именно поэтому – да и по многим другим причинам –
Почему мы усомнились в этой аксиоме? Как эта путаница связана с гордостью, злобой, обидой, порочностью, обожествлением технологий и гедонизмом Вавилонской башни? Потому что мы решили узурпировать право на абсолютное самоопределение вместо того, чтобы оставить его в области трансцендентного или аксиоматического, – как элемент веры, необходимой и неизбежной. Человек, настаивающий на неоспоримом первенстве самоопределения, в конце концов заявляет: «Я есмь сущий» или «Я есмь тот, кто я есмь», – пытаясь возвысить себя до уровня исходной аксиомы, как ветхозаветный Бог, говорящий Моисею о своем Бытии. («Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий [Иегова] послал меня к вам» [Исх 3:14].) Так мы отрицаем не только трансцендентное в духовном аспекте, но и другие аспекты – материальный, биологический, социальный. Нарцисс, влюбившийся в свое отражение, утонул не случайно – и ничего более нарциссического, чем абсолютное притязание на самоидентичность, нельзя постулировать или даже вообразить. Более того, какое «я» так опознается? Природа «я» совсем не очевидна. Мимолетный каприз (особенно в вопросах пола) плохо подходит для этой возвышенной, главной позиции. Инстинкту подвластны младенцы, а если ему покоряются взрослые мужчины и женщины, то они – просто инфантильные эгоисты.
И почему аксиоматически предполагается, что «я», провозглашенное господином в царстве «субъективной идентификации», окажется идентичным последней модной прихоти, прославляемой в поп-культуре? Слова «я выберу какой угодно пол» опасны – от них совсем недалеко до фразы «я имею право на все, чего хочу сейчас» по отношению к любому сиюминутному потребительскому желанию. Я могу требовать, чтобы другие удовлетворили все мои экономические потребности; я могу требовать, чтобы идеи, тревожащие меня, навек исчезли; я могу отвергать все стандарты красоты, заслуг или ценности (способные внушить мне сомнения в моем трансцендентном достоинстве и абсолютном праве на немедленное исполнение моих желаний). Кроме поразительно нарциссического желания иметь все, что захочется, здесь и сейчас – и к черту весь мир! – нет убедительной априорной причины отождествлять целостность «я» с любым элементом этого вечно изменчивого множества желаний. И все же нас заставляют верить в обратное, утверждать истинность обратного, действовать исходя из обратного. Эта компульсивная тяга равноценна возведению беспорядка, разобщенности и идиотской сиюминутности в ранг кумира.
Конечно же, из этого следует вывод, что так называемое «истинное я», неоспоримый голос «жизненного опыта», должно преобладать не только над потребностями и желаниями других, но и над долгосрочной стабильностью, над надеждой, над продуктивной функцией. Однако это «я» – не более чем преобладающее сиюминутное влечение. Следуя ему, мы приносим другого в жертву собственному «я», а ради настоящего жертвуем будущим – даже, возможно, своим. Едва ли можно представить себе более низкую и пагубную форму самоопределения. Несомненно, на этом неизменно зыбучем песке не основать ни общества, ни тем более цивилизации. Поэтому мы и не видим объединенных племен двухлетних детей, успешно прокладывающих свой жизненный путь.
Настойчивый призыв поставить субъективное самоопределение во главу угла не только подразумевает подчинение всего деспотичным приказам настоящего – что не дает никакой основы для стабильного и плодотворного общества, – но и устранить любые приближения к высшему «я», способному действовать в интересах более широкого социального контекста и будущего. Лучше всего это заметно в хорошо задокументированной склонности представителей «темной тетрады» (нарциссов, макиавеллистов, психопатов и садистов) к «краткосрочным репродуктивным стратегиям» – то есть к личному сексуальному удовольствию при отсутствии каких-либо практических или эмоциональных обязательств (а значит, без каких-либо подлинных отношений). Для нарциссов характерно повышенное чувство собственной важности, жажда восхищения и отсутствие эмпатии, что выражается в их отказе отвечать взаимностью. Краткосрочные сексуальные связи нужны им, чтобы подтвердить и повысить свой сравнительный социальный статус (свое «эго») и удовлетворить свои ограниченные желания. Макиавеллисты, манипуляторы, эксплуататоры и знатоки социальных маневров достигают своих целей – в том числе тех, которые связаны с сексуальным удовлетворением, – при помощи обмана. Они используют других для личной выгоды, вступая в случайные сексуальные связи или открыто совершая измену без эмоциональной привязанности. У психопатов нет эмпатии, им неведомо раскаяние, они игнорируют или даже презирают социальные нормы, они абсолютно импульсивны и не способны откладывать удовлетворение (вот оно – отношение «хочу это прямо сейчас, и к черту всех и будущее»), а также никогда или почти никогда не учатся на ошибках.
В сексе ими движет лишь желание эксплуатировать другого – что неудивительно, поскольку они не заботятся даже о себе. Они готовы отказаться от таких тонкостей, как истинное согласие; они манипулируют чувствами, а если это не работает, переходят к тактикам принуждения. Наконец, садисты получают удовольствие от унижения и причинения боли и страданий другим. Краткосрочные репродуктивные стратегии позволяют им осуществлять контроль, доминирование или власть над сексуальными партнерами. Видимо, эта склонность входит в более широкую модель оценки: предпочтение кратких связей сосуществует с желанием власти и готовностью или даже ревностной решимостью ее использовать, а также выраженным и заметным потребительством и связанным с ним материализмом. Все это – отзвуки оргиастического прославления золотого тельца.
Уверенность в том, что требования кратковременного «я» превыше всех других соображений, социальных и будущих – это следствие инфантильности, поразительно бесплодной и опасной как для личности, так и для общества. Это плохо, но это еще не все: такая инфантильность сопряжена с отказом от ответственности за совершение подлинного жизненного подвига – и если мы ей подвержены, то начинаем находить смысл, ценности, душевные переживания и идентичность в ложных и гипотетически легкодоступных вариантах. Это Остров Удовольствий, куда малолетний преступник Фитиль (по-итальянски Lucignolo – явная отсылка к Люциферу) заманивает Пиноккио, убежденного лжеврачами в том, что он – больная жертва, которой нужны отдых, развлечения и праздник; это Нетландия, в которой решает царить Питер Пэн со своей воображаемой спутницей, порно-феей Динь-динь. Те. кто выбрал это ложное приключение, в стремлении к сиюминутным удовольствиям часто злоупотребляют наркотиками и алкоголем (практики, неотъемлемо связанные как с «темной тетрадой», так и с антисоциальными чертами личности), а также из корыстных и морализаторских побуждений оправдывают свою намеренно безрассудную озлобленность и обиду, и, если это удобно, принимают связанную с ними идеологию и содействуют ей.
Почему еще нам грозит смятение, одержимость духом люциферианства, желание возводить бесконечные Вавилонские башни? Возможно, потому, что наши собственные «я» утратили ориентиры из-за расширения нашей идентичности в виртуальный мир. В наших онлайн-формах мы можем быть кем угодно – по крайней мере нам так кажется. Чем больше времени мы проводим там, тем меньше у нас уверенности в том, кто мы такие, и тем дольше мы можем, вступая в отношения, многие из которых в конечном итоге разрушительны, пребывать в свободе от ограничений, которые связывают нас в «реальном» мире. Границы между вымыслом, фантазией и фактом в онлайн-мире размыты, и это сделано преднамеренно – он подходит для экспериментов. Но одно дело – играть с альтернативными «я», чтобы претворить в жизнь более эффективный способ бытия или становления, и совсем другое – поддерживать инфантильность или принимать иллюзорное «я» ради удовлетворения мимолетных желаний и избегания ответственности. Способность к отвлеченному мышлению позволяет создать мысль, призванную умереть вместо нас, – но если ложь растет, как раковая опухоль, а разум не в состоянии ее отсечь, тогда иллюзия способна завладеть нами совершенно. Это еще одна опасность гордой и неразумной самонадеянности технопоклонников.
Возможно, причина и в том, что мы вмешались в ролевые игры, при помощи которых дети создают свою взрослую идентичность, – половую и иную, – и теперь они заменяют эти игры временем, проведенным за экраном. Или в том, что мы стали слишком неосмотрительно, даже «трансгуманно», мечтать о побеге от ограничений своей смертной оболочки, не испытывая должной благодарности за предоставленные ею возможности, проблемы и приключения. Кроме того, мы презрели традиции и отказались от уважения к предкам и отцовскому/материнскому авторитету, от которых непременно зависят и желание взрослеть, и само взросление. Это комплекс, из-за которого мы постоянно нарушаем другую главную заповедь – ту самую, от которой зависит оптимальное протекание детства и воспитание детей, а также достойное старение и, если говорить кратко, то само сотрудничество разных поколений: «Почитай отца твоего и мать твою» (Исх 20:12). Без этого исчезают все необходимые ограничения, налагаемые традицией; и, что хуже, вырождается само будущее, – поскольку отсутствие уважения к отцу и матери означает отсутствие уважения к будущему себе. Мы лицезрим наготу наших родителей – и не испытываем соразмерного стыда. О чем еще это может свидетельствовать, если не о неизбежном вырождении? Что еще может вызвать мысль об этой возможности, помимо тревоги и убийственного нигилистического мировоззрения?