Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 40)

Неотвратимое множит оружие, исполинских делает змеев! Остры их зубы, их клыки беспощадны! Она ядом, как кровью, их тела напитала, В Ужас драконов свирепых одела, Окружила нимбами, к богам приравняла. Увидевший их – падет без силы!

Бог Мардук, возвысившийся над всеми месопотамскими богами, противостоит чудовищному непроявленному хаосу в точности как еврейский Яхве, повергающий Левиафана и Бегемота (Иов 40–41) в начале времен. В архетипическом смысле верховное божество сражается либо с гигантом, олицетворяющим государство или общество на текущий момент (ложный Бог Отец), либо с самим хаосом, который чаще всего предстает в облике ужасной женской силы, наделенной чертами змея (Великая Мать). Что призван выразить мотив небрежного убийства Апсу – воплощения порядка, противоположности хаоса Тиамат? То, что глупцы, убившие животворящего духа прошлого, призывают хаос вернуться. Ницше предупреждал именно об этом, когда провозгласил смерть Бога, предвещая, что после этого ужасного убийства расцветут злоба и нигилизм:

Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Как утешимся мы, убийцы из убийц! Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами – кто смоет с нас эту кровь? Какой водой можем мы очиститься? Какие искупительные празднества, какие священные игры нужно будет придумать?

В глубине души мы чувствуем, что отклик будет именно таким. Апокалиптический ужас, охватывающий нас при мысли, что сама природа восстанет против нашей технологической самонадеянности – это современная репрезентация данной темы. Мы умерщвляем прошлое, себе на беду, и очень сильно рискуем. Дух наших предков сотворил «инфраструктуру», способную поддержать нас технически; развил навыки, которым мы подражаем, желая что-либо произвести; установил нравы, ритуалы, привычки и предпосылки, объединяющие нас психологически и социально, и дал нам направление. Мы можем безответственно свести его к безжизненному трупу и попытаться паразитировать на собранном – сознательно или нет. Однако так мы проиграем, поскольку то, что поглощается незаслуженно, никак не восполняется. Найденное хранилище можно разграбить; созданный бренд – похитить. И все же, как только исчерпаются накопленные богатства прошлого, непременно разверзнется ад. Это вечная истина. В современных историях на первый план выходит тот же мотив. В «Короле Льве» королевство Прайд-Рок обращается в руины после того, как Муфасу, властвующего по праву, надменно и безрассудно убивает его брат Шрам – настолько близкий аналог Каина, насколько это возможно в современном представлении (для убедительности – с толикой мильтоновского Люцифера). Законный король убит обиженным братом. Процветающее королевство становится пустыней. Его жители порабощены. Близится голод. Это ничем не отличается от возвращения хаоса.

Мы ниспровергаем дух должного порядка на свой страх и риск, и когда это происходит или грозит произойти, предвестники злого рока провозглашают о себе, и внимательные мудрецы могут их заметить, – как сделал это Ной. Ницше с огромной тревогой предвосхищал такую опасность, отмечая, что в грядущие столетия нам будет угрожать как дух обиды, так и нигилизм, и выставлял людей, проникнутых этим духом, на осмеяние – под видом ядовитейших пауков.

Ибо избавление человека от мести: вот мой мост к высочайшей из высших надежд, вот она, радуга после долгих непогод. Но иного хотят, конечно, тарантулы. «Для нас справедливо, если мир исполнится гроз нашей мести», – так говорят они между собой. «Мщению предадим мы и поруганию всех, кто не равен нам, – такой клятвенный обет дают себе сердца тарантулов. – И “воля к равенству” – вот как будет прозываться впредь добродетель; и против всех, у кого власть в руках, давайте поднимем наш крик!»

Однако их «справедливость» всегда пагубна для высших людей. «Они охотно распинают тех, кто выдумывает свою собственную добродетель, – они ненавидят одинокого!» Они ненавидят настоящих, извечно противятся им, клеймят их «еретиками» и «нарушителями», – и все же они покорны. Они непрестанно твердят о «равенстве» в правах и обязанностях: права стада! Они хотят быть вместе – в безопасности, в многочисленности, и так воспринимают все, что льстит или рождает страх! Они – стадо: их «добрая совесть» – это злая совесть, это лишь неспособность выделиться. Все самое безобиднейшее и безвреднейшее, словно беззубая старуха – все это им знакомо; они зовут это «добротой», и сами они – «добрые». Пастухи неизменно совершают против высших людей одно и то же преступление – насильно делают их самих пастухами. Они, по большей части, сами не верят в свой идеал стада и в душе презирают его; но все же хотят его! Вот он, «бунт пастухов»!

В сущности, о том же говорил и Достоевский в «Бесах».

Одержимость современного ума тем чувством, которое Ницше называл ressentiment, правильнее всего понимать как современный вариант вечного духа Каина. Если попытаться раскрыть само понятие ressentiment, то слово это указывает на бессилие и слабоволие: человек чувствует себя оскорбленным, но не способен этому помешать; для мести и войны он или слишком слаб, или теряет на них надежду. Поэтому он пакостит как может, он бьет исподтишка, лишь бы навредить чему-то, чем не владеет он сам, чему-то, что любит и уважает тот, кому нужно нанести обиду. Вальтер Кауфман, блестящий переводчик и комментатор второй половины XX века, объясняет, что ressentiment, согласно Ницше – это болезнь слабых завистников, которые ненавидят сильных и успешных и жаждут низвергнуть их, нападая на их ценности и идеалы. Возникнув из бессилия и разочарования, она часто выражается как желание отомстить или уничтожить тех, кто представляется более могущественным или успешным. «Он [Ницше] видел в ненависти к самодисциплине знак слабости, а во всякой ressentiment – проявление неудовлетворенной воли к власти тех, кто не может достичь удовлетворенности собою».

В «Бесах» описано попадание русской души под «легион – измов, пришедший в Россию с Запада: идеализм, рационализм, эмпиризм, материализм, утилитаризм, позитивизм, социализм, анархизм, нигилизм и, в корне всего, атеизм». Достоевский, в страшной схожести с Ницше, во всех подробностях описывает опасность, грозящую России и остальному миру, и предвосхищает ужасы «Архипелага ГУЛАГ», чьи зловещие тайны раскрыл спустя столетие Александр Солженицын. Я отразил эту мысль в предисловии к юбилейному изданию последнего шедевра, посвященному пятидесятилетию его выхода в свет:

Буржуазия? Им нет прощения! Пусть убираются прочь! Их жены? Дети? Даже внуки? На плаху! Все они представляли неисправимо порочный класс, и их уничтожение было этически необходимым. Как удобно – присвоить статус высочайшей морали самым темным, самым ужасным из всех возможных мотивов! Поистине, ад был повенчан с раем! Какие ценности тогда преобладали, какая философия? Желание братства, достоинства, спасения от нищеты? Ни в коей мере – даже если не учитывать исход. Сомнений нет: то была убийственная ярость сотен тысяч библейских Каинов, желавших мучить, истреблять, приносить в жертву своих Авелей – возможно ли назвать убитых по-другому?

Именно этот дух, вдохновивший Ницше и Достоевского, явился Ною, когда тот осознал, что поневоле предчувствует вселенскую беду, – она была близка, ибо дух Каина пришел господствовать над миром.

Мудрецы-спасители и восстановление мира

О древнейшем пророке сказано так: «Ной же обрел благодать пред очами Господа [Бога]… Ной был человек праведный и непорочный в роде своем; Ной ходил перед Богом» (Быт 6:8–9). Итак, он был настолько хорош, что о лучшем не стоило и мечтать, учитывая ограничения его эпохи и места, в котором он жил (отсюда и уточнение – «в роде своем»). Он – лучший, если не считать самых исключительных людей, поскольку мы все в какой-то степени формируемся под влиянием среды, в которой находимся. «Ходить перед Богом» означает пребывать в том Эдемском пространстве, где нет самонадеянного и невротичного самосознания (в нем пребывал и Адам, прежде чем осознал свою наготу). Тот, кто стремится к высшему и сосредоточен на истине, а не на своих эгоцентричных интересах и их претворении в жизнь, лишен самосознания, поскольку то, на что он обращает внимание, не касается его – по крайней мере, не как обособленного существа, пойманного в ловушку чувственного «сейчас». Он не подчиняется инстинктивным и сиюминутным велениям своего импульсивного и нарциссического эгоизма, – последнее, как мы уже говорили, ведет лишь к непроизвольной саморефлексии и появлению болезненного самосознания: «Оказываю ли я влияние, которого хочу и в котором так отчаянно нуждаюсь? Впечатляю ли я тех, перед кем пытаюсь красоваться? Выигрываю ли я в этом споре? Побеждаю ли в этой битве за статус? Успешно ли я демонстрирую всем свою добродетель?» Альтернатива – «ходить (не осознавая себя) перед Богом».

Представьте, что вы на сцене – это пугает всех. Вы выступаете с речью, думаете о главной идее, читаете лекцию – или участвуете в каком-то столь же банальном мероприятии. И вы волнуетесь: «Понимают ли меня? Звучат ли мои слова так, будто я знаю, о чем говорю? Интересно ли публике, впечатляю ли я ее? Что обо мне думают люди?» Все это инструментальные, эгоистичные рассуждения, неизбежно приводящие к мукам самосознания. Вы будете нервничать и чувствовать неуверенность ровно настолько, насколько событие не соответствует вам – вашему «выступлению». Есть ли альтернативная стратегия? На сцене (да и в других местах) все просто: стремитесь как можно честнее и яснее рассмотреть проблему. Тогда событие перестанет касаться вас лично и не будет причин для самосознания – как и должно быть; главной целью станет поиск верного ответа на волнующий вопрос. Сам вопрос тоже должен быть искренним и очень важным для вас. Иначе зачем тратить свое время и время тех, кто находится в зале? Та же логика может и должна применяться к любой ситуации. Почему? Лучше не получится – что может превзойти встречу с реальностью лицом к лицу?