Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 38)

Проясним этот момент и вновь поговорим о взаимосвязи периферии и центра. У каждого элемента порядка – то есть у каждого воспринятого образа и концепции, а также у каждой формы организации, психологической и социальной, – идеал находится в центре, окруженном периферией (можно обобщенно сказать, что центр у них есть). Еще раз повторим: периферия не противоположна центру, и их нельзя сопоставлять просто как тезис и антитезис. Периферия – это бесконечно градуированная множественность различий или противопоставлений, окружающая все, что можно опознать. Это мир во всем своем сложном многообразии, противостоящий конкретному, постижимому, знакомому, особенному и полезному. И если опираться на предпосылки определений, позволяющие существовать хоть чему-то центральному, то граница по определению «менее идеальна». Ее появление неизбежно, поскольку множественность, в противовес единству, занимает свое место, – и это также место необходимой свободы и экспериментирования. Однако все же в ней присутствуют «чудовищные формы». В этом смысле она может оказаться и адом, не в последнюю очередь как отдаление от идеала или Бога, чей суд становится все более страшным и грозным именно в той мере, насколько велико отклонение. Поэтому грешник, упорствующий в своем грехе и не желающий раскаяться, способен ощутить лишь возрастающий Божий гнев, но ничего больше – и неспособность к иным чувствам, как бы противоестественно это ни звучало, может стать оправданием для продолжения греха; так происходит самопожирающий, все более стремительный спуск в бездну.

Каин привыкает лгать. Это ведет его к братоубийству, к разрушению собственного идеала и отчуждению от себя, человека и Бога – от центра к одинокой окраине, месту скитаний. Нет никаких сомнений в том, что лжец отходит от Добра, от правдивого Логоса, ориентированного на высшее и создающего благое мироздание. Наверное, если выразиться более прозаично, то лжец отходит от собственного суждения. Это происходит сначала в пограничных случаях, где провести точное различие наиболее сложно и где легче всего солгать и оправдать свою ложь. Однако к этому слишком легко привыкнуть по мере того, как иерархия ценностей, определяющая наше мировоззрение, начинает носить патологический характер. Ложь, начавшись как отклонение от правильного и правдивого способа бытия, со временем все чаще становится линзой, через которую мы смотрим на мир. Поэтому в истории лжеца все выстраивается в неверном порядке. Он воздает должное чему-то совершенно неправильному. Это искажает мир, делая его местом отчуждения от собственного «я», от общества, от Бога, – полем, рождающим лишь тернии, так что само божественное становится не более чем ужаснейшим судом. В глазах лжецов неправильное становится ценным – они идут на это сознательно, по крайней мере каждый раз, когда лгут.

Есть и альтернативный взгляд, более поэтичный: лжецы поклоняются ложным кумирам (в духе Каина, который открыт к одержимости и сговору с люциферианским духом). Это неверное присвоение ценности, которое по мере повторения входит в привычку, совершается «на автомате» и становится частью характера, приводит к тому, что мир подчиняется ложному порядку, его явления получают неправильные имена и оказываются не на своем месте, а маловажным вещам отдается приоритет перед более важными. Может ли быть иначе, если ложь – это по определению фальсификация реального? Она калечит нашу способность к верному суждению, особенно когда становится привычкой, укоренившейся настолько глубоко, что мы уже не можем воспринимать мир иначе. Именно поэтому отец Зосима в «Братьях Карамазовых» предупреждает:

Главное, самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а все от беспрерывной лжи и людям и себе самому. Лгущий себе самому прежде всех и обидеться может. Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, – знает сам это, а все-таки самый первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большого удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной…

Да, это нисхождение в ад Данте, путь в преисподнюю, которая все глубже и все шире с каждым шагом. Когда человек живет в ложной истории – оценивает, прославляет, именует, подчиняет все не так, как нужно, – у него ничего не может получиться. Хуже того, становятся ложными, как мы уже упоминали, все его приключения, поскольку все его стремления основаны на обмане и самообмане и в силу этого иллюзорны.

Манящие возможности – мираж; препятствия, преодолеваемые в погоне за химерой, – всего лишь плод воображения. В мире с неверной иерархией ничто не претворится в жизнь. Предпосылки, способные в ином случае стать основой планов, из-за лжи становятся ненадежными и неплодотворными. Лжец обречен на постоянные неудачи – его жертвы, все более ложные, будут все чаще и навсегда жестоко отвергаться. Именно так происходит, например, в великой истории Исхода с фараоном, который все ярче проявляет свою тираническую сущность по мере совершения ужасных казней (Исх 7–13). Во власти ложных и недостаточных жертв растут тревога и безнадежность. Как может будущее казаться светлым, если ничего не получается так, как должно, или даже если желаемая, но ложная цель достигнута, но подлинного счастья это не дает? Как можно поддерживать отношения, когда правит обман – хуже того, самообман? Лжец безнадежен, он не видит верной дороги, он обречен на конфликт не только со всеми остальными, которые не могут понять или отказываются разделить его ложь, но и с тем, что осталось от его истинного «я»; с его истинной совестью; с его истинным призванием. Ухудшайте способность к суждению, пока не утратите ее совсем, а затем умрите, и мучительно, потому что вы отказались (и постоянно отказывались) пожертвовать своим самомнением и своими ложными идеями, – даже точно зная, что они ложны. Мы подошли к концу истории враждующих братьев, хотя и не стали рассматривать все ее расширенные последствия. Грех Каина ведет не только к хаосу потопа – ведь обида и злоба запускают каскад, захлестывающий не только личность, но и общество, – но и к авторитарной катастрофе Вавилонской башни, поскольку те, кто отворачивается от Бога и от принесения должных жертв, неизбежно обращаются к альтернативным средствам для объединения и успешной адаптации. Потомки Каина – строители, инженеры, создатели городов, музыкальных инструментов и оружия (Быт 4:17–22). Это не означает, что строительство или инженерное дело неправильны сами по себе – просто главную проблему этического поведения не решить технологически. У заблудших искателей нет «лучших инструментов». Если неправильна цель, тогда такие инструменты лишь позволят быстрее двигаться по ложному пути или восходить не к той вершине.

Если мы отвергаем должное поведение как основу необходимого завета с бытием и становлением, – подобно Каину и его потомкам, – то власть над технологией манит и кажется привлекательной заменой. Она влечет и тем, что обращена к люциферианской гордыне, неизбежно сопровождающей желание и готовность отречься от абсолютного и трансцендентного. Несомненно, орудия в прямом смысле облегчили бремя нашей жизни – однако верно и то, что любую технологию можно использовать как во зло, так и во благо (и что она извечно таит еще одну непростую проблему – закон непреднамеренных последствий). Какому богу служит технологическое развитие? Это вечная загадка, отраженная в популярном и частом образе технологий, вырвавшихся из-под контроля, – перечислим хотя бы несколько фильмов, где он запечатлен: «Из машины» (2014), «Конец света» (2013), «Матрица» (1999), «Шоу Трумана» (1998), «Парк юрского периода» (1993), «Робокоп» (1987), «Терминатор» (1984), «Бегущий по лезвию» (1982), «Черная дыра» (1979), «Степфордские жены» (1975), «Западный мир» (1973), «Штамм “Андромеда”» (1971), «Космическая одиссея 2001 года» (1968), «Машина времени» (1960), «Муха» (1958), «Война миров» (1953), «Человек в белом костюме» (1951), «День, когда Земля остановилась» (1951), «Человек-невидимка» (1933), «Остров потерянных душ» (1932), «Франкенштейн» (1931) и «Метрополис» (1926).

Этот всеохватный список ни в коем случае не является исчерпывающим – но он показывает степень, в которой объединенная проблема гордыни, обиды и поклонения технологиям волнует наше воображение и грозит самому человечеству. Какой же ответ, впоследствии отраженный в своде библейских книг, дают нам самые первые истории, приведенные в книге Бытия? Никакое решение, насколько бы концептуальным и технически сложным оно ни было, не в силах унять тревогу, внушить надежду и успокоить социальную рознь, если оно принято вне должного этоса, который носит универсальный характер и играет объединяющую роль. При его отсутствии технология бесполезна и опасна: она становится служанкой власти или средством ухода от ответственности и истинного морального порядка. Отказ от Бога и неспособность приносить верные жертвы развращают, ведут к вырождению и в то же время заставляют гордый интеллект возводить структуры, устраняющие необходимость в Боге и в обременительных нравственных усилиях, которых требуют отношения с Ним.