Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 37)
В попытке остановить этот стремительный спуск в бездну и не допустить процесса непрестанной и все более жестокой мести и взаимного уничтожения Бог «делает Каину знамение». Зачем? Смысл этого действия подробно раскрыт в «Комментариях к Библии» Дональда Спенса-Джонса, написанных в конце XIX века:
1. Показать: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь».
2. Явить грешникам сокровище божественного милосердия.
3. Предостеречь от совершения убийства. На это, вероятно, указывает заключительная фраза: [ «]И сделал Господь [Бог] Каину знамение (LXX.) – Каину, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его[»]. Комментаторы расходятся во мнениях относительно того, был ли это видимый знак, призванный остановить мстителей (раввины, Лютер, Кальвин, Пискатор и т. д.), или речь о вложенной в душу самого Каина уверенности в том, что он не будет уничтожен (Абен-Езра, Дате, Розенмюллер, Гесемус, Тух, Калиш, Делич).
«Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь» (Рим 12:19). В чем смысл этих слов? Почему необходимо делегировать ответственность за месть – и, возможно, даже за справедливость? Потому что в цивилизованном обществе с момента раскрытия преступления и опознания преступника до реакции на преступление должно пройти определенное время: во-первых, чтобы снять с жертвы или с ее семьи ужасное бремя мести, а во-вторых – чтобы защитить общество от последствий стремления к возмездию. Жажда справедливости требует не оставлять виновных безнаказанными («Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли» [Быт 4:10]), но очень трудно отличить ее от желания мести, способного поглотить и душу, и общество. Конечно, можно утверждать, что стремление к справедливости – это более сложное или уравновешенное выражение импульса к мести, возникавшее постепенно, а период промедления и посредничество внешней и сравнительно беспристрастной силы нужны для того, чтобы вынести необходимый приговор с учетом всех существенных фактов.
Таким образом, в грехе Каина можно усмотреть начало типичной реакции «око за око», сперва достигшей апогея в кровной мести, способной тянуться на протяжении поколений и становиться образцом для ведения более или менее непрерывной войны – вероятно, вполне нормального явления для наших предков. Почему нам, так давно обретшим свою генетическую идентичность, потребовались сотни тысяч лет, чтобы прийти к сложному сотрудничеству и изобильному миру? Не потому ли, по крайней мере отчасти, что мы погрязли в бессмысленном круговороте мести, питающей саму себя? Это, конечно, не все: силу, которая дозволяет воровать плоды труда и оправдывает вора, трудно заменить плодотворным общественным договором – но, безусловно, именно неспособность это сделать в первую очередь и привела к тому, что люди обнищали и дошли до звероподобного состояния. Общество, где царит недоверие, никогда не будет изобильным и мирным. Однако там, где постоянно грозит убийство чести, доверие просто не может появиться, пусть даже эту угрозу можно счесть моральным улучшением по сравнению с позицией «трусливых страусов», при первой опасности прячущих голову в песок. Более того, и именно поэтому, импульс, побуждающий к такой «чести», скрыт очень глубоко и предшествует опыту – он изначален; он представляет собой неразвитый, но мощный инстинкт (опять же, повторим, что жалкая трусость не имеет к нему никакого отношения), и подавить его – или, вернее, преодолеть – очень непросто.
Если вы или ваши близкие пострадали от чьего-то поступка, особенно злонамеренного, беспечного или ставшего следствием непростительной умышленной слепоты, то желание возмездия наиболее соблазнительно проявляется под видом моральной необходимости: «Как хороший, честный, смелый человек – надлежащий защитник своей семьи и владений – я обязан истребить тех, кто нарушил закон и совершил злодейство (безусловно, такие слова могут получить самую широкую поддержку). Но это опасный путь. Во-первых, на уровне души этот импульс к мести быстро становится неотличимым от гордости. Отцы, убивающие своих дочерей, когда те становятся жертвой насильника, делают это только из гордости: по сути, именно она (их «честь») запятнана проступком. Это не желание справедливости или даже мести. Это чрезмерная самонадеянность, способная нарушить равновесие – и готовая на это.
Цивилизованные общества, обладающие монополией на власть, принимают на себя весы и меч правосудия. Тем самым они снимают моральное бремя с жертв преступления и злобы, позволяют им вернуться к жизни, свободной от требований справедливого наказания, и одновременно берегут общество от опасности столь извращенно чтимого кодекса чести:
Отсюда видно, что, пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной, и именно в состоянии войны всех против всех… В таком состоянии нет места для трудолюбия, так как никому не гарантированы плоды его труда, и потому нет земледелия, судоходства, морской торговли, удобных зданий, нет средств движения и передвижения вещей, требующих большой силы, нет знания земной поверхности, исчисления времени, ремесла, литературы, нет общества, а, что хуже всего, есть вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти, и жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна.
Если государство, о котором мы говорим, может по праву называться цивилизованным (допускающим сложную социализацию и психологическую интеграцию, а также поддерживающим плодотворный, щедрый и стабильный мир), тогда именно оно – а если взглянуть глубже, то закон, правящий в нем, – становится посредником между преступником и жертвой. Уместно будет сказать, что государство берет на себя эту роль как эмиссар божественной воли, в той степени, в какой ее возможно реализовать в этом оскверненном мире. Каинова печать – в соответствии с этим – представляет собой защиту Бога, дух закона, распространившийся на преступника, чтобы защитить не только его, но также и жертву, и стабильность общества – в самом сокровенном смысле. Именно поэтому право на месть с полным основанием сохранено за трансцендентным духом единства.
Бог делает Каину знамение, и тот уходит: «И пошел Каин от лица Господня и поселился в земле Нод, на восток от Едема» (Быт 4:16). Вернее сказать так: он столь далек от благодати Божьей, что его обитель неотличима от ада. Вот как Мильтон описывает участь Люцифера, отпавшего от Бога:
Здесь совершенно уместен фрагмент «Комментария с кафедры»:
«От лица Господня» – это та самая жуткая отдаленность, которая у Мильтона «втрое дальше от лучей Небес и Господа, чем самый дальний полюс от центра Мирозданья отстоит». Именно она указана в географии дантовского Ада как глубочайшая бездна, где пребывает сам Сатана. Так отражается моральное утверждение, гласящее, что зло – это лишь следствие удаления от Бога и что само по себе оно не существует. Юнг в какой-то мере возражал против такого представления, указывая, что так мы рискуем недооценить автономную природу зла, его способность овладевать людьми и таящуюся в нем угрозу. Он принял более дуалистический взгляд, одно из достоинств которого – это привлечение внимания к серьезности гипотезы о деятельном духе зла, способном побуждать людей к поступкам. Полезно принять во внимание и альтернативную христианскую точку зрения, более близкую к классическим представлениям (не для того, чтобы бросить тень на Юнга: его внимание к центральности зла было особенно уместным после Второй мировой войны). Согласно ей, Бог считается центром, мировой осью добра, великим древом жизни и морального знания, а жестокость ада возрастает соразмерно удалению от этого центра и приближению к периферии.
Именно образ жизни бродяги – отчужденного кочевника, далекого от общественной нормы или идеала – избирают безжалостные профессиональные преступники с наклонностями садистов, в современном мире названные психопатами и даже в криминальной среде составляющие меньшинство, а также те, кто совершает самые частые и часто самые страшные преступления. «Недостойные войти в приличное общество» – это не устаревшее викторианское морализаторство, а мудрость: те, кто отказывается приносить надлежащие жертвы и в злобе нападают на братьев (особенно заслуживших свой успех), также обречены на скитания, поскольку их братья, в свою очередь, выявляют их склонность к обману, предательству и мести, разрывают с ними все связи и заставляют их искать новых и все еще наивных жертв. Этот мотив ужасающей, адской отдаленности отражен в том, сколь настойчиво в «Комментарии» повторяется фраза о Каине, который «удалился от соседства херувимов». Херувимы, как мы уже упоминали, – это крылатые стражи восточных врат в Эдемский сад, оберегающие рай наравне с пламенным мечом, который оборачивается во все стороны. Это ангелы суда, чье проницательное око позволит пройти лишь божественному; это монстры, которые возвышаются на самой границе категорий, там, где суд требуется прежде всего и где он наиболее труден. Они – судьи пограничных случаев.