Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 29)

Кроме того, быть пастухом – значит вести и направлять, причем заботливо, пусть и приходится отгонять хищников. В силу этого классический пастух – это в каком-то смысле идеальный мужчина: в нем неизменно присутствует нечто чудовищное, что позволяет ему сражаться со зверями, затаившимися в ночи, и господствовать над ними, но оно превосходно сочетается с добродетелью, отчего он достаточно созидателен, добр и щедр, чтобы обеспечивать и делиться. Таких мужчин поистине жаждут женщины, и ими же склонны восхищаться другие мужчины, хотя и тех и других могут обмануть нарциссы, психопаты, манипуляторы и даже притворщики-садисты. Кроме того, эта замечательная двойная склонность должна исходить из сердца, и ее нельзя ни купить, ни подделать, в отличие от ее ложного, манипулятивного и инструментального двойника. Именно поэтому Христос говорит о себе:

Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец.

А наемник, не пастырь, которому овцы не свои, видит приходящего волка, и оставляет овец, и бежит; и волк расхищает овец, и разгоняет их.

А наемник бежит, потому что наемник, и нерадит об овцах.

При правильной интеграции черты, способные предрасположить кого-то к бессердечию, равнодушию и даже психопатии, могут даже стать фундаментом для непреклонной храбрости и силы. В поиске спутника жизни женщины отвергают многих мужчин, поскольку найти того, кто четко придерживается оптимальной линии, очень трудно – не в последнюю очередь потому, что ей очень трудно следовать. В чем вечная проблема женщин? «Если я найду правильного мужчину, он защитит меня от чудовищ, но если сам он будет монстром, мне грозит беда (пусть даже он при этом может быть невероятно сексуальным). Он будет чудовищем и для меня, и для всех, а это плохо. Мне нужен добрый монстр». Именно по этой причине «чудовище, подвластное воспитанию» – это, вероятно, главный персонаж и в романтической, и в порнографической литературе, которую предпочитают женщины.

Удачи в поисках – или в становлении им!

Любая наша жертва – торг с будущим. Мы отдаем сейчас, веря, что приношение окупится с лихвой. Будущее – это горизонт несбывшихся возможностей; это хаос, существовавший в начале времен; это потенциал, с которым по-прежнему ежеминутно сталкивается наш Логос; это вечно противостоящий нам мир проблем и возможностей, или драконов и сокровищ. Когда мы жертвуем – когда мы трудимся – мы, по сути, подписываем договор с этой возможностью, а одновременно – с обществом, с нашим «высшим» или «сокровенным» «я», и с самим становлением. Мы заключаем сделку: «Я отдам сейчас, но получу взамен – нечто лучшее – в будущем». Можно сказать, что это сделка не с Богом, а с социальным миром, даже с «патриархатом».

В таком случае то, что понимается в религии как завет, становится ближе к классическому общественному договору: я работаю на других и заготавливаю про запас репутацию и расположение. Это вознаградит меня в будущем. В качестве альтернативы я вкладываю деньги или труд в свою собственность, а соглашение с обществом дает мне «право» на нее – как и право получать выгоду с моих вложений. Впрочем, предположение о простом общественном договоре – это неблагоразумный и неверный шаг как концептуально, так и онтологически. Общества сохраняют жизнеспособность, причем на каждом уровне сложности, от пары до государства, когда утверждаются на фундаментальном этосе, – явлении намного большем, чем простое, пусть и необходимое соглашение. Требуется нечто более сокровенное, некое отражение более глубинной реальности – той, которая оказывается предпосылкой для истинного установления и поддержания обязательных соглашений социального мира; например той, которая утверждается на уважении к Богу, душе и, следовательно, к человеку.

Не во все игры можно играть. Неспособность признать этот неприкрытый факт – это фундаментальный недостаток как морального релятивиста, так и идиота-революционера, одержимого идеологией (исходные предположения, как правило, совпадают у обоих). Если общество теряет уважение к цельности личности, отчего в нем начинают появляться тенденции к вырождению – нигилизм, гедонизм, борьба за власть – тогда «общественный договор» немедленно становится шатким и спорным. Это случается при любой революции, при любой идеологической одержимости, и исход этого неизбежно страшен. Если общество не выстроено так, что главные отношения в нем носят как добровольный, так и ответственный характер, тогда соглашения, заключаемые людьми, будут таковыми лишь по имени, а на самом деле окажутся откровенной ложью – иными словами, никто из вовлеченных даже и не подумает их исполнять; или же они станут попытками обрести превосходство в борьбе за наслаждения, даруемые мимолетным статусом либо постоянной властью; или – импульсивными, ограниченными, эгоцентричными и временными проявлениями инфантильных капризов. Никакое соглашение, заключенное на подобных основаниях, не продлится долго, особенно в трудные времена. В таких условиях люди не будут ни сотрудничать ради стремления к высшему, ни соперничать в плодотворном ключе, соблюдая правила, ни чтить свои же договоры, которые окажутся люциферианскими пародиями. Вспомним старую, печально известную, но очень показательную советскую шутку: «Мы делаем вид, что работаем, а они делают вид, что платят». Иными словами, если общественный порядок не утверждается на Логосе, он не будет хорошим, и определенно не будет хорошим весьма. На самом деле он вполне может стать адом, по меньшей мере в его земной форме, – и даже в ней будут переживания, близкие к вечности.

Это отношение к высшему, одновременно личное и основанное на договоре, и предполагается как глубинный смысл завета, – того, на который ссылается Бог, когда говорит Каину, что он будет принят только в том случае, если делает доброе (Быт 4:7, перевод NRSV). Представление о завете очень глубоко связано с идеей о том, что человек, пока он жив, должен стремиться к правильной вершине или служить верной основе. Как это понимать? Подумайте вот о чем: наша личность позволяет нам в самом широком плане приспособиться к миру, даже к нескольким мирам – психологическому, социальному и естественному, мыслимым как единство. Мы, обладатели сознания, считаем частью своей личности то, что играет для нас главную роль. Мы знаем себя как личность и именно так воспринимаем других. Мы отождествляемся со своей личностью, мы организованы как личности на высшем уровне бытия, и личность, если выразиться иначе, – это наша избранная форма адаптации, наша сущность, наш дух.

Мы встречаемся с миром как личности. Мы даже эволюционировали как личности, если говорить языком науки. Но ни какой личности нельзя говорить вне отношений. И если мы расцениваем свой жертвенный завет с будущим, с потенциальным «я», с другими и с моделью космического порядка как отношения — это ни в коем случае не безрассудно, а возможно, это даже стоит счесть необходимым. Почему? Скажем снова: потому что мы, в силу своей человеческой природы, неизбежно существуем в отношениях. Впрочем, это соображение рождает другой крайне важный вопрос: в отношениях с чем – или с кем? Ответ, как минимум: с будущим, для улучшения которого мы вечно трудимся; с теми, ради кого мы приносим жертвы; с теми, кто нас окружает – это родители, дети, жены и мужья, друзья, коллеги, соотечественники и родственные души; с естественным порядком, пребывающим в равновесии с порядком в обществе; а если посмотреть в корень – то с духом самого Создателя, в том виде, в каком он проявляется в разных ситуациях и в различные времена. И даже если вы впитали атеистические, материалистические и дарвинистские установки – по-прежнему сомнительные – спросите себя: «Зачем нам организовываться на высшем уровне идентичности как жертвующая или трудящаяся личность – с принятием всех сопутствующих отношений, способных оправдать такую организацию, – если бы это не было функциональным средством адаптации к самой сокровенной реальности?»

И это еще не все. Теперь нам не требуется строить гипотезы о личности – и даже о непременно жертвенной личности – когда речь заходит о каких-либо проявлениях неизбежного следования определенной модели внимания и действий. Это истинно даже в том случае, если мы импульсивны и инфантильны. Если нами, к примеру, правит гедонистическая прихоть, она представляет собой не что иное, как кратковременный завет («Если я исполню это сиюминутное желание именно так, как задумал, я смогу обрести все что захочу»). Гедонист просто ублажает преходящих божков своего каприза, выстроившихся в очередь, вместо того чтобы приносить жертву какому-либо психологическому и социальному единству, более глубокому или связанному с высшим порядком. Но почему тогда мы называем это действие жертвой? По крайней мере потому, что гедонист позволяет себе увлечься чем-то одним, вместо того чтобы устремляться вслед за множеством соблазнов, которые могут громогласно требовать его внимания; а также потому, что ради мимолетного удовольствия он жертвует цельным, ответственным и авантюрным будущим «я», к которому мог бы прийти, если бы отказался от своей инфантильности. Мы словно видим образы Питера Пэна и Пропавших мальчиков – или же Пиноккио и непослушных детей, бессильных перед соблазнами Острова удовольствий.