Джонатан Коу – Номер 11 (страница 57)

— Да, помню. Я была в Харвуд-хаусе с братом.

— И ты ответила, что у тебя с ним инцест. — Скрестив руки на груди, Элисон дожидалась ответа.

Рэйчел напрягла память. Она сидит с братом под вечерним летним солнцем на террасе… они с Элисон только что освоили Snapchat, которым с тех пор она почти не пользовалась. Рэйчел представила, как она водит указательным пальцем по экрану… Дословно припомнить сообщение не удалось, но вероятное объяснение забрезжило в ее мозгу. Улыбка медленно расплылась по ее лицу, а потом она закрыла лицо руками и стала раскачиваться на стуле. Затем встряхнулась и посмотрела на Элисон:

— Знаешь, очень возможно — и это единственная возможность, — я написала «в чудесном месте» или «в чудеснейшем»… и две «м» слились, или палец дрогнул, и две «м» превратились в «ин», я же торопилась, а Snapchat передал, как сумел. — Элисон озадаченно пялилась на нее, и Рэйчел повторила: — В «месте», Эл. В «месте», а не в «инцесте». Инцест? Да мне такое и в голову бы не пришло.

Она смотрела на свою подругу, уголки рта подергивались, глаза смеялись. Элисон все так же исподлобья глядела на нее, недоверчиво, непонимающе. И молчала.

Но через минуту и Элисон схватилась за голову и зашлась в беззвучном смехе, содрогаясь всем телом, словно внутри у нее случилось землетрясение, а когда наконец тряска улеглась, Элисон выпрямилась и улыбнулась Рэйчел широченной улыбкой, исполненной тепла и приязни — и облегчения. Огромного облегчения. Она встала и, перегнувшись через стол, крепко, с чувством обняла подругу:

— Ох, Рэйч, ты и не представляешь, как здорово снова тебя увидеть.

— И тебя тоже.

— Ведь мы больше никогда так не будем делать?

— Делать что?

— Пользоваться социальными сетями для разговора друг с другом.

— Да, — подхватила Рэйчел. — Отличная мысль.

Элисон опустилась на стул, еще немного похихикала, а затем с каким-то диким отчаянием обвела взглядом унылое казенное помещение, будто увидела его впервые.

— Натерпелась я здесь, — сказала она. — Спасибо, что пришла. Мне было так одиноко. Знаю, осталось всего несколько недель, но здесь паршиво. Реально паршиво. Когда выйду, разыщу эту суку и порву ее на части…

— Жозефину то есть? — стараясь говорить потише, спросила Рэйчел. — Как все произошло, Элисон? Каким образом ты здесь очутилась?

— У меня была подружка, — начала Элисон, — Селена ее звали. Мы были вместе около трех лет. Хорошая девушка, милая, но слегка… короче, иногда она не врубается в ситуацию. Однажды она подрабатывала официанткой на шикарном сборище в Бирмингеме, где среди гостей была и Жозефина, и они вместе курили и разговорились. Обо мне. Услыхав, что я художник, Жозефина вызвалась устроить частный показ моих работ в Лондоне. Селена не сказала мне, кто занимается этой выставкой, с ее слов я знала только, что нашлась некая доброхотка, которая прямо-таки в бешеном восторге от моих картин. Надо было, наверное, включить мозги, расспросить ее хорошенько. Но я загорелась, мне светил реальный прорыв, понимаешь? Я не могла поверить своему счастью.

Я тогда рисовала портреты бездомных, находила их на улице и изображала так, будто они — принцы или императоры. Как бы пародировала ту разновидность искусства, что восхваляет власти, но при этом «политической» такую живопись никто не называет, хотя она стопудово такая. Я еще в школе этим занялась. Идея, в общем, простая, но она срабатывала. Так вот, арендовали галерею на вечер, наприглашали всяких знаменитостей и крупных шишек. Если честно, классно получилось, мне понравилось, хотя деньгами я особо не разжилась. Картины оценили сотен в пять в среднем, а продала я только две. Гости в основном налегали на шампанское, а потом спокойно сваливали.

Ладно, я понимаю, что поступила неправильно. Надо было сообщить социальной службе о моем заработке. Но я подумала, что, наверное, никто и не заметит: заплатили мне наличными, и вообще… Я получила на руки всего девять сотен, ну о чем тут говорить. Сущая ерунда, думала я, многие куда больше утаивают. Половину отдала маме, ей позарез нужна была новая плита на кухню, старая всю зиму еле фурычила. Но Жозефине и этого хватило, она тиснула статейку в своей газете…

— Знаю, я ее читала. Твоя мама прислала ссылку.

— А потом судья решил сделать из этого показательный процесс и влепил мне максимальный срок. И вот я здесь, — закончила Элисон.

Обе молчали. Не в силах Рэйчел было помочь подруге, все, что она могла, это нежно, участливо накрыть ее ладонь своей. Элисон сидела неподвижно, а когда заговорила, слова ее текли медленно, прерывисто:

— Кстати, о здешней жизни. У тебя появляется время поразмыслить. Особенно в чертовы выходные. Ну не смотреть же «Катастрофу» и «Викторину для знаменитостей» серия за серией, а больше делать нечего. Вот я размышляла о Жозефине и о том, почему она так со мной обошлась.

Рэйчел пожала плечами:

— Затем, чтобы газета продавалась побойчее.

— Да, конечно. И между прочим, ее повысили, спасибо мне. Мама говорила, у нее теперь своя колонка. Еженедельная. Значит, кому-то статейка понравилась. Но почему я? Понятно, во мне она нашла все то, что ее злит. Черная? Да. Лесбиянка? Да. Инвалид? Да. На пособиях? Да. Я получала пособие по инвалидности, льготы по оплате жилья… Но что я реально такого сделала, чтобы она настолько остервенела?

— Может, она… моральный урод. Фиговое детство или еще что.

Элисон помолчала, обдумывая услышанное, а потом сказала:

— Я получила кучу писем после выхода статьи.

— Писем в поддержку?

— Несколько, но в большинстве… пакостных. Люди соглашались с Жозефиной. Винили меня. При том что мошенничество их, похоже, не сильно волновало, они набрасывались на меня в основном не за то, что я совершила, но потому что… потому что я такая, какая есть. Кто я есть. — Элисон улыбнулась, вынула платочек из пачки и энергично высморкалась. — Но с этим я ничего не могу поделать, верно?

Если Рэйчел думала, что ничего более печального с ней сегодня уже не случится, то по дороге домой поняла, что ошибалась.

Поезд остановился в Дидкоте, и Рэйчел смотрела в окно на трубы электростанции, вспоминая открыточный коттедж под соломенной крышей, что Лора с Роджером приобрели в деревне Малый Калвертон, мечтая об идиллическом детстве для сына. И когда она перебирала в памяти эти воспоминания, зазвонил телефон, резко вернув ее к действительности. Звонила Фаустина. Прислуга была страшно расстроена, плакала и едва могла говорить.

— Несчастье, — выдавила она. — Дома.

Рэйчел не сразу поняла, что «дом» в данном случае означает Маршалловы острова. Еще больше времени ей понадобилось, чтобы уразуметь, в чем дело.

— Бомба? В вашем саду? Ох, Фаустина, это ужасно… в голове не укладывается.

Внучка Фаустины, одна из полудюжины ее внуков, играла в саду за домом и наткнулась на ручную гранату, пролежавшую в земле семьдесят лет. Острова во Вторую мировую служили американцам, воевавшим с Японией, военной базой, и там до сих пор находили множество неразорвавшихся снарядов. Внучка Фаустины — семилетняя дочка ее младшей дочери — подобрала гранату, подбросила ее в воздух, как теннисный мячик, та взорвалась, и девочка погибла на месте.

Первым побуждением Рэйчел было сказать Фаустине, чтобы они с Жюлем немедленно отправлялись домой. Затем, подумав, она спросила:

— Что говорит леди Ганн?

— Она не отвечает на звонки. Наверное, она в самолете. Летит в Нью-Йорк. На две недели. Сказала, что организует там благотворительный бал.

— Уверена, она отпустила бы вас.

Фаустина объяснила, что путь на родину долгий и трудный, по меньшей мере с двумя пересадками — в Сеуле, Куала-Лумпуре или Маниле. Если даже они вылетят из Лондона сегодня же вечером, домой доберутся только через сутки с половиной. Билеты стоят неимоверно дорого, в итоге от их сбережений мало что останется. Но Рэйчел понимала, что выбора у них нет.

— И потом, дети, — сказала Фаустина. — Кто будет приглядывать за Грейс и Софией?

— О девочках не беспокойтесь. Я возьму их на себя. Почему нет? Кормить их, следить, чтобы всегда были чисто одеты, и укладывать спать — надеюсь, я с этим справлюсь. Все будет в порядке. А вы, Фаустина, начинайте собирать вещи.

И когда в пять вечера Рэйчел вернулась в особняк Ганнов, экономка и ее муж сидели на кухне, уже тепло одетые, готовые к отъезду, и дожидались лишь ее возвращения. Она обняла обоих, сочувственно поцеловала Фаустину в щеку и проводила их, лавируя между грудами строительного мусора, до защитного ограждения. Взявшись за руки, они потащились к ближайшей станции подземки, тяжелый чемодан оттягивал Жюлю плечо. Рэйчел вернулась в дом, что стал еще тише, еще огромнее и пустыннее.

Она позвонила Мадиане рассказать о том, что случилось. В Нью-Йорке была середина дня, и Мадиана, судя по всему, обедала в шумном ресторане. У Рэйчел брезжила надежда (вздорная, как она вскоре осознала), что Мадиана все бросит и примчится домой, чтобы до возвращения Фаустины самой позаботиться о своих детях. Но Мадиана сказала, что доверяет Рэйчел и знает, что может на нее положиться, назвала ее ангелом и прочими столь же нейтрально-ласкательными именами, разрешила пользоваться обеими половинами дома и распоряжаться по-хозяйски.

Рэйчел набрала код у волшебной двери на лестничной площадке второго этажа и через зеркало вошла в таинственное заколдованное королевство, жилое пространство Ганнов, — пространство, где легко могли бы разместиться человек двадцать, но сейчас оно принадлежало лишь двум брошенным девятилетним девочкам.