Джонатан Келлерман – Выживает сильнейший (страница 52)
Таким образом Даниэл смог оставить Дауда под своим началом, поручив ему контролировать ход расследования не имевших политической подоплеки убийств: дело банды в Старом городе, жертвы рэкета и прочая обычная полицейская работа. Этим он оберегал покой как самого Элиаса, так и недоверчивого начальства. Зачем давать кому бы то ни было повод подозревать Дауда в пособничестве экстремистам?
Потом вспыхнул огонь интифады. Через обломки рухнувшей стены страха хлынули риторика, разнузданная наглость, волны насилия. Стала проявляться религиозная нетерпимость, и христиане Вифлеема, Назарета, а также других городов, помня о Бейруте, начали сниматься с насиженных мест, перебираясь к родственникам в Иорданию, Европу и Америку. Многие уезжали семьями.
Однажды утром, когда Дауд не пришел в отдельный кабинет ресторана на Кинг Джордж-стрит, где рабочая группа Управления ждала его доклада о роли банды Рамаи в деле по контрабанде гашишем, Даниэл сразу понял, что, произошло нечто необычное. Элиас всегда был ходячим хронометром.
Даниэл распустил собравшихся и принялся звонить Дауду домой. Телефон молчал.
На дорогу до Вифлеема вместо обычных двадцати минут ушло двенадцать. У въезда в город Даниэл увидел несколько армейских джипов и полицейских «фордов» с синими проблесковыми маячками. Хмурые лица людей. Ощущение надвигающейся грозы.
Предъявив значок, Даниэл прошел через мрачную толпу к дому Дауда — небольшому сложенному из светлых плит песчаника кубу, обнесенному вешками с оранжевой полицейской лентой. На крошечном глиняном дворике копошились цыплята. Всегда висевшее в окне Дауда распятие отсутствовало — с чего бы это?
Последний раз Даниэл был здесь очень давно. Грустное, полное какой-то безысходной печали место. Вряд ли оно многим лучше той лачуги в Йемене, где родился его отец. И все же Дауд очень гордился тем, что новый оклад позволил семье приобрести домик в свою собственность.
Из чувства сострадания стоявший у порога полисмен посоветовал ему не входить внутрь, однако погруженный в мысли об Элиасе, его толстушке-жене, которую он безумно любил, и о семерых смеющихся детских рожицах, Даниэл толкнул дверь.
Дети исчезли. Только через несколько месяцев Даниэл выяснил, что они каким-то образом очутились у родственников в Аммане. Узнать больше оказалось невозможно.
Зато Дауд и толстушка-жена остались дома.
Разделанными. Как овцы, которых везут на рынок.
Связанными, исполосованными ножами, с отсеченными руками и ногами. Жена — истекающий желтым жиром кожаный мешок с выкатившимися из орбит глазами. Дауд — вместо вырванного языка изо рта свешивается отрезанный половой член.
Топоры, сказал врач. И большие длинные ножи. Шесть-семь человек, пришедшие из ночи, сделали свое дело быстро.
И мухи в воздухе, множество мух.
Кровью выведенные на стене слова:
АЛЛАХ АКБАР! СМЕРТЬ ПРЕДАТЕЛЯМ!
Даниэл сел в машину и вернулся в Иерусалим, не произнеся ни слова, никак не проявив своих чувств.
Держать все в себе. Всегда, полностью, постоянно.
Как Мертвое море, до краев полное спокойной, без намека на рябь горечи, в которой нет и не может быть ничего живого.
Обращаясь к руководству с просьбой разрешить возглавить расследование, Даниэл говорил ровным беспристрастным голосом.
Естественно, ему ответили отказом. Специфика, объяснили они. Арабы посчитались с арабом — детективу-еврею никто из них и слова не скажет.
Он пытался настоять на своем, требовал, но результат оставался прежним. Не желая сдаваться, зная, что в глазах окружающих выглядит идиотом, с мучительной болью в голове возвращался он вечерами домой, испепеляемый тщательно сдерживаемой яростью. Необходимость улыбаться Лауре и детям превратилась в настоящую пытку.
По убийству Элиаса Дауда было возбуждено зарегистрированное под соответствующим номером дело, но фактически расследованием никто не занимался.
Даниэл потерял всякий интерес к своей повседневной работе: пусть бандиты Рамаи торгуют своим наркотиком еще месяц-другой, это мелочь. Пусть даже они перестреляют друг друга — невелика потеря.
Он писал одну докладную записку за другой, не получая на них ответов.
В конце концов после очередного отказа в кабинете Лауфера, своего непосредственного начальника, Даниэл взорвался.
Дымя сигаретой, Лауфер смерил его презрительным взглядом из-под полуопущенных век, так и не сказав ни слова. Удачно закончив дело Мясника, Даниэл тем самым помог
Были арестованы и допрошены несколько подозреваемых, но следствие не продвинулось ни на шаг. Дело, по-видимому, никогда не будет раскрыто.
Время от времени Даниэл пытался размышлять об убийцах. Подосланы из Ливана или Сирии? Местные арабы, которых в Вифлееме хватает? Проходят мимо теперь уже снесенного дома, уверенные в том, что делом доказали величие Аллаха?
А дети? Кто сейчас поднимает их? Что им сказали?
Что мать и отца убил грязный еврей?
Арабы любят мучеников, а по окончании интифады в них ощущался недостаток: трудно считать жертвой мальчишку с ногами в ссадинах — следах героической борьбы против сионистов.
Прирожденные страдальцы.
Хотя и мы, евреи, в этом ушли от них не так уж далеко, подумал Даниэл, только проявляются в нас подобные настроения несколько тоньше.
Демократия…
А теперь еще и убийства —
Трое детей убиты на территориях, опекаемых различными полицейскими участками — у Делавэра по данному моменту своя, особая точка зрения. В этом явно что-то есть — слишком уж очевидна разбросанность, даже для такого огромного, бесформенного конгломерата, называющего себя городом.
Убийство больных детей — что может быть более жестоким?
Жене говорил, что теперь их называют как-то иначе… спорные? Интеллектуально спорные?
Социально спорные.
Тогда что заставляет меня заниматься этим делом? А Стерджиса? Делавэра?
Спорное честолюбие?
Нет. Всего лишь упрямство.
Глава 32
В половине восьмого утра я был у дверей библиотеки — полусонный даже после душа, небритый, с привкусом выпитого кофе во рту.
За два часа работы мне удалось найти в прессе лишь одно сообщение о клубе «Мета», но оно оказалось достаточно красноречивым.
Переданная из Нью-Йорка по телеграфу заметка была помещена в местной «Дэйли ньюс» три года назад.
Нью-Йорк. Поддержка теории селекции человека для улучшения генетического фонда, а также идеи гуманного лишения жизни людей с задержкой умственного развития, высказанная в печати организацией, члены которой именуют себя гениями, вызвала оживленную полемику в обществе и привлекла необычное внимание к самой группе.
Мало кому известный манхэттенский клуб «Мета», основанный десять лет назад с целью сбора информации о творческом потенциале и одаренности человеческой личности оказался под градом обвинении в фашизме.
Искрой, взорвавшей пороховую бочку, стала статья руководителя «Меты» адвоката Фэрли Санджера, опубликованная в «Пэсфайндере» — ежеквартальном издании клуба. В ней автор зовет читателя в «новую утопию», страну счастья, построенную на принципе «объективного измерения интеллектуальных способностей», одновременно подвергая сомнению целесообразность специализированного обучения и других услуг, в том числе и медицинских, для лиц с недостатками физического или умственного развития, представляющих собой, по словам мистера Санджера, лишенную разума плоть.
В статье говорится о том, что не способные здраво мыслить и обслуживать себя существа не являются, собственно, людьми, и жизнь их, следовательно, не может претендовать на конституционную защиту. Автор пишет, что «логичным и эффективным инструментом социальной политики станет такой их статус, который будет подпадать под действие закона о защите животных. Стерилизация и усыпление, широко практикуемые в отношении кошек и собак, будут достаточно гуманными и для этих квазичеловеческих организмов, чья генетическая сущность исключает само понятие интеллекта».
Опубликованная несколько месяцев назад, статья прошла бы незамеченной, если бы не обратила на себя внимание прессы. Нетрудно представить враждебность, с которой она была встречена теми, кто стоит на страже прав и интересов людей с проблемами физического и умственного развития.
«Это настоящий, откровенный фашизм, — заявил Барри Хэнниган, председатель Общества защиты детей. — Мерзость, вызывающая в памяти нацистскую Германию».
А вот слова Маргарет Эспозито, директора Специального детского фонда — организации, разрабатывающей и осуществляющей программы помощи детям с задержкой развития:
«Мы не жалеем сил на то, чтобы снять с наших подопечных клеймо неполноценности, а в это время… Надеюсь, подобные взгляды разделяются крошечной группкой экстремистов, все же остальные трезвомыслящие люди увидят здесь лишь то, что есть на самом деле — фашизм».