Джонатан Келлерман – Выживает сильнейший (страница 51)

— В библиотеке я найду только самую общую информацию, то, что опубликовано в англоязычной прессе. Но в случае, если «Мета» окажется международной группой, или вдруг у нее есть некие отношения с криминальным миром за рубежом, Шарави будет весьма полезен.

Майло задумался.

— Ты исходишь из того, что клуб — штука серьезная. Насколько нам пока известно, это всего лишь сборище умников, встречающихся, чтобы со вкусом пожрать да поздравить друг друга с тем, что Господь наградил их такими мозгами. Даже если убийца окажется одним из них, каким образом мы определим, кто именно?

— При наличии списка членов можно будет сопоставить их имена с реестрами, полученными из ваших архивов, или с любыми другими фамилиями, что мелькают в информации о преступлениях. Проверим также, у кого из членов клуба могли быть возможности или мотивы для совершения трех наших убийств. Скажем, кто-то работал в парке, где похитили Ортиса, или в заповеднике, где была убита Айрит.

— Интеллектуал, подметающий дорожки парка?

— Неудачник. Я знаю кучу таких, случаев.

— Вторая подружка Понсико, мадам Ламберт, именно такой мне и представляется. Переносила бумажки из комнаты в комнату. Я не хочу сказать, что она в числе серьезных подозреваемых — ведь наш герой явно мужчина, и довольно крепкий, судя по тому, как он управлялся с телами.

Я уселся в машину.

— А что ты думаешь по поводу генного проекта, о котором рассказывала Петра? — спросил Майло.

— В наш добрый век только этого и не хватает. Мета карты, показывающей, кто из нас заслуживает того, чтобы жить.

— Что, не хочется полагаться на снисходительность гениев или страховых компаний?

Я расхохотался.

— Предпочитаю иметь дело с гангстерами и торговцами наркотиками.

Глава 31

Проработав всю ночь, в шесть утра Даниэл поднял жалюзи на окнах комнаты, где стоял компьютер, глубоко вдохнул, сощурившись от хлынувшего света.

Он извлек из мешочков реликвии и бездумно, механически прочитал молитвы, бросая взгляды на залитый бетоном двор.

Из-за разницы во времени между Штатами, Европой, Азией и Ближним Востоком Даниэл провел большую часть ночи у телефона, ведя на четырех языках приятельскую беседу с коллегами, пытаясь без бюрократических проволочек, одинаковых по сути в любой стране мира, отыскать какие-нибудь следы DVLL, получить информацию об убийствах на расовой, этнической или генетической почве, о последних выходках неонацистских и националистических группировок.

Информации было в избытке, однако в конечном счете ему не удалось хотя бы самой тонкой нитью связать полученные новые факты с тремя убийствами в Лос-Анджелесе.

Попросив у Господа прощения за краткость своих молитв, Шарави прошел в маленькую ванную, встал под душ и открыл воду, не дожидаясь, пока она станет теплой, на что ушло бы ровно две минуты сорок одна секунда, как засек он еще вчера, составляя план действий на утро.

Ледяные иголки прогнали прочь ночную усталость.

Первому Шарави позвонил Гейнцу Дитриху Хальцелю из берлинской полиции, который рассказал о расистских выпадах прессы против турецких рабочих, об устраиваемых фашиствующими молодчиками погромах в кварталах, населенных темнокожими выходцами с Востока, и осквернениях кладбищ.

В голосе его звучало сожаление. Глубокое сожаление, какое может испытывать только немец. В прошлом году Шарави принимал Хальцеля в Иерусалиме, куда тот приехал на конференцию представителей охранных структур и служб безопасности.

Убийства детей с задержкой умственного развития? Нет, о подобном Хальцелю слышать не приходилось. DVLL? Разве что поспрашивать у коллег. А что такое происходит в Лос-Анджелесе?

Даниэл кратко объяснил, и Хальцель обещал навести серьезные справки.

Ури Дрори из израильского посольства в Берлине подтвердил все изложенные Хальцелем факты, чуть ли не слово в слово повторив его рассказ.

Это никогда не кончится, Дани. Чем больше становится демократии, тем больше дерьма поднимается со дна общества на поверхность. Но есть ли этому альтернатива?

Фактически то же самое поведали Бернар Ламот из Парижа, Юн ван Гелцер из Амстердама, Карлос Веласкес из Мадрида, да и все остальные.

Никто ничего не слышал ни об убийствах умственно отсталых детей, ни о DVLL.

Шарави не удивился — подобные преступления были чисто американскими, хотя объяснить, почему это так, он бы не смог.

Замечательная страна — Америка. Сильная, свободная и наивная — люди с широкой душой всегда остаются чуточку простодушными.

Даже после взрыва в Международном торговом центре по городам не покатилась волна антимусульманских настроений. Посольство Израиля в Нью-Йорке тщательно отслеживало такие моменты.

Свободная страна.

Но какова цена этой свободы?

Прошлой ночью, сидя у стола с кружкой кофе, он услышал где-то рядом вой полицейских сирен и подошел к окну: неподалеку от дома в воздухе завис вертолет, щупальцем мощного света обшаривая округу.

Сканер подсказал Даниэлу, что полиция разыскивает подозреваемого в вооруженном ограблении, совершенном на Беверли-драйв — всего в миле от дома Зева Кармели и почти рядом с особняком, где прошло детство Лауры. Родители потом продали его, купив две квартиры — одну в Беверли-Хиллз, другую в Иерусалиме, где и живут сейчас.

Перед самым отъездом в Штаты Даниэл говорил со своим тестем, и тот предупредил его: будь осторожен, в Америке многое изменилось.

А Жене сказал так: В обществе полный обвал, Дэнни-бой. Дорога до школы представляет теперь опасность для здоровья и жизни вашего ребенка.

Поэтому-то Жене и продал свой особняк у Лафайетт-парка — чтобы перебраться в Аризону. Почему именно туда? «Да так, там тепло, а меланомы я не боюсь».

Выглядел он уже совсем старым. После смерти Луанны голова его стала белой, кожа обвисла. Слишком рано она ушла — в шестьдесят внезапно отказало сердце. Жене нашел ее лежащей на полу кухни. Еще одна причина продать дом.

Высокое кровяное давление. Знакомый врач сказал Даниэлу, что гипертония у чернокожих — обычное дело. Кто-то считает виноватой их диету, кто-то — генетику. Кто-то — расизм.

Даниэл понимал это. Сколько раз его самого арабы называли грязным евреем, а многие другие — ниггером — из-за цвета кожи.

Слыша подобное, он научился никак не реагировать. Только сердце стучало так, что удары его отдавались в ушах…

Интересно, а диабета своего Жене тоже не боится? Судя по пирожным на столе, когда Даниэл последний раз заходил к нему, чтобы посмотреть дело Ортиса и залитые кровью кроссовки, на диабет Жене тоже махнул рукой.

Друг, как обычно, пришел на помощь. Даниэлу было приятно думать о том удовольствии, которое он доставил Жене своей просьбой. Долго он еще протянет, бедняга? Вернувшись на работу, он звонил трижды, говорил, что с радостью сделает для Даниэла все, что будет в его силах. Но нет, хватит. Больше никаких услуг. Жене болен, ему нужно подумать о здоровье. Незачем втягивать его еще глубже.

Если Стерджис согласится сотрудничать.

Он обещал, но кто знает?

До конца доверять ему невозможно.

Шарави вышел из-под душа в тот момент, когда вода только стала теплеть. С наслаждением растер полотенцем покрывшуюся гусиными пупырышками кожу.

Америка.

Демократия зародилась в Греции, но настоящий свой дом обрела здесь. К тому же Америка являет миру пример истинной доброжелательности — ни одна другая страна не относится к чужим проблемам и бедам с большим пониманием и сочувствием. Но сейчас за широту своих взглядов и уважение к свободе американцы вынуждены расплачиваться стрельбой на улицах городов, разрушением духовных ценностей, убийствами детей.

Примерно то же можно сказать и о родине — несмотря на то что Израиль для многих предстает в облике маленького, но крепкого борца, Даниэлу земля предков виделась гостеприимным домом, где живут добрые, не умеющие помнить зла люди, всегда готовые великодушно протянуть руку поверженному противнику.

Вот почему, думал он, мы не жадны в своих победах. Вот почему Израиль стал первой в истории страной, добровольно отдавшей добытую с оружием в руках землю в обмен на сомнительный мир с теми, кто люто ненавидит нас.

В период интифады Даниэл наблюдал за тем, как палестинские арабы с удивительным актерским мастерством ставили на площадях городов впечатляющие спектакли гражданского неповиновения, выдавая их за акции стихийного народного протеста, раздувая до невообразимых масштабов неизбежные для режима оккупации моменты жестокости. Перед объективами фото– и телекамер плясали мальчишки с булыжниками в худеньких руках, мировая пресса смаковала детали трагедии. Газеты кричали о полицейских дубинках и бесчеловечных резиновых пулях, с неохотой отводя на своих страницах пяток строк сообщениям о том, как в соседней Сирии десятками тысяч уничтожал своих потенциальных противников президент Асад.

Но никто и не утверждает, что жизнь — штука справедливая. Конечно, куда лучше чувствуешь себя в свободном обществе… хотя временами…

Вновь память вернулась к Элиасу Дауду, к надеждам, оказавшимся брошенными на ветер.

Рыжеволосый араб-христианин из Вифлеема был его лучшим детективом по расследованию убийств, сыгравшим основную роль в деле Мясника и при любых обстоятельствах сохранявшим свою непредвзятость, что давалось временами с огромным трудом — за исключением Даниэла ему не доверял никто. После того как дело Мясника было закрыто, каждый участник расследования получил повышение, Дауда же высокое начальство демонстративно обошло стороной. Даниэлу пришлось проявить все свое упрямство, чтобы добиться для него назначения на пост инспектора Южного управления. До Элиаса на этой должности арабов еще не бывало. Отцу семерых детей прибавка к окладу куда важнее очередной медали, которой собирались отметить его заслуги.