Джонатан Келлерман – Дьявольский вальс (страница 54)

Она взглянула на него и не взяла. Ее лицо все еще оставалось мокрым, в густом слое наложенной на лицо косметики тушь пролагала борозды, похожие на следы от кошачьих когтей.

— Кто вам дал эту книгу?

Лицо медсестры будто отяжелело от боли. Я чувствовал себя так, будто пырнул ее ножом.

— Это не имело никакого отношения к Кэсси. Поверьте.

— Хорошо. А что именно делала эта медсестра?

— Она травила младенцев — при помощи лидокаина. Но она не была настоящей медсестрой. Сестры любят детей. Настоящие медсестры. — Ее взгляд упал на плакат, и она вновь зарыдала.

Когда женщина немного пришла в себя, я вновь предложил ей носовой платок. Она притворилась, что не заметила его.

— Что вы от меня хотите?

— Немного честности…

— По поводу чего?

— По поводу вашего враждебного отношения ко мне…

— Я уже попросила извинения.

— Мне не нужны извинения, Вики. Дело не в моих амбициях, и нам необязательно быть приятелями и болтать о всякой ерунде. Но мы обязательно должны понимать друг друга, чтобы заботиться о выздоровлении Кэсси. А ваше поведение мешает мне.

— Я не согла…

— Это так, Вики. И я знаю, что причина не может заключаться в том, что я сказал или сделал что-то не так, как нужно, потому что вы были настроены враждебно еще до того, как я успел открыть рот. Поэтому очевидно, что вы настроены вообще против психологов, и я подозреваю, что они не смогли в чем-то помочь вам или плохо обошлись с вами.

— Чем вы сейчас занимаетесь? Пытаетесь проанализировать меня?

— Если мне это понадобится, да.

— Это нечестно.

— Если вы желаете продолжать работать с этим пациентом, давайте поговорим начистоту. И без того случай слишком сложен. С каждым разом, когда Кэсси поступает в больницу, здоровье ее все ухудшается и ухудшается, и никто не знает, что за чертовщина с ней творится. Еще несколько припадков, подобных тому, что вы видели, и может возникнуть угроза серьезного повреждения мозга. Мы не можем позволить себе отвлекаться на всякое междоусобное дерьмо.

Ее губы задрожали и надулись.

— Нет никакой необходимости ругаться.

— Простите. Что вы еще имеете против меня, не считая моего грязного языка?

— Ничего.

— Чепуха, Вики.

— На самом деле ничего…

— Вам не нравятся психологи, — проговорил я, — и моя интуиция подсказывает мне, что на то есть основательная причина.

Она откинулась на спинку кресла:

— Да?

Я кивнул:

— Сейчас развелась масса неквалифицированных психологов, с удовольствием забирающих ваши деньги и ничего не дающих взамен. По счастью, я не отношусь к таковым, но и не ожидаю, что вы поверите мне на слово.

Вики сжала губы. Затем расслабилась. Над верхней губой остались складки. Измученное лицо было покрыто подтеками туши и размазанной косметикой. Я чувствовал себя Великим Инквизитором.

— С другой стороны, — продолжал я, — может быть, вы настроены именно против меня — что-то вроде собственнического чувства по отношению к Кэсси, ваше желание быть главным лицом в этом запутанном случае.

— Дело вовсе не в этом!

— А в чем же, Вики?

Она не ответила. Опустила глаза на свои руки. Ногтем попыталась отодвинуть кожу в лунке пальца. На лице ее отсутствовало какое-либо выражение, но слезы не прекращались.

— Почему бы не высказать мне все откровенно и не покончить с этим? — предложил я. — Если проблема не имеет отношения к Кэсси, то ваши слова не покинут пределов этой комнаты.

Вики шмыгнула носом и ущипнула за его кончик.

Я придвинулся к ней и продолжил более мягким тоном:

— Послушайте, никакой необходимости в соперничестве нет. Я вовсе не стараюсь в чем-то вас разоблачить. Я просто хочу нормализовать ситуацию — найти настоящий путь к перемирию.

— Не покинут пределов этой комнаты, да? — На ее губах вновь заиграла самодовольная улыбка. — Я уже слышала об этом раньше.

Наши взгляды встретились. Она заморгала. Я не дрогнул.

Внезапно ее руки взлетели вверх. Сорвав с головы чепчик, она швырнула его в дальний угол комнаты, и он упал на пол. Вики начала было подниматься, но передумала.

— Пропадите вы пропадом! — прошипела она. Бывшая прическа напоминала теперь воронье гнездо.

Я свернул носовой платок и положил его к себе на колено. Такой опрятный парень, этот Инквизитор.

Вики зажала виски между ладонями.

Я поднялся и положил руку ей на плечо, ожидая, что она сбросит ее. Но она этого не сделала.

— Прошу прощения, — проговорил я.

Женщина зарыдала и начала свой рассказ, а мне ничего не оставалось, как выслушать ее.

Она рассказала не все. Вскрывала старые раны, но старалась при этом сохранить некоторое достоинство.

Реджи со своими преступными наклонностями превратился в «живого мальчика, испытывающего трудности в учебе».

«Он был достаточно способным, но просто не мог найти что-нибудь по душе, поэтому был очень рассеянным».

Мальчик рос и превращался в «беспокойного» молодого человека, который, «наверное, просто не мог найти своего места».

Множество мелких преступлений в ее пересказе оказались «кое-какими проблемами».

Она еще немного поплакала. И на сей раз взяла мой носовой платок.

В конце концов Вики частично выплакала, частично вышептала суть своего рассказа: ее единственный ребенок погиб в возрасте девятнадцати лет в результате «несчастного случая».

Освободив ее от семейной тайны, Инквизитор придерживал язык.

Она долго молчала, потом промокнула слезы, вытерла лицо и продолжила рассказ.

Муж-алкоголик поднялся до статуса героя «голубых воротничков». Умер в тридцать восемь лет, пал жертвой «высокого содержания холестерина».

— Слава Богу, что мы были владельцами дома, — говорила Вики. — Единственное, что оставил нам Джимми и что имело хоть какую-то ценность, — это дом и старый мотоцикл «харли-дэвидсон» — одна из этих трещалок. Он вечно возился с ним и разводил грязь. Сажал Реджи на заднее сиденье и носился с ним по окрестностям. Называл мотоцикл своим боровом. Реджи до четырех лет думал, что это на самом деле и есть боров. — Вики улыбнулась.

— Я продала эту вещь в первую очередь — не хотела, чтобы Реджи думал, будто ему по рождению дано право однажды выйти из дома и свернуть себе шею на шоссе. Он всегда любил скорость. Как и его отец. Поэтому я и продала мотоцикл одному из докторов больницы Футхилл-Сентрал. Я работала там до рождения Реджи. А после того как умер Джимми, мне пришлось опять вернуться туда.

— В педиатрию? — поинтересовался я.

Она покачала головой:

— В общую терапию — там не было педиатрии. Я бы, конечно, предпочла педиатрию, но мне нужна была работа поблизости от дома, чтобы быть рядом с Реджи — ему уже исполнилось десять лет, а он все еще не мог оставаться один. Мне хотелось побольше бывать с ним. Поэтому я работала по ночам. Обычно укладывала его в девять, ждала, когда он уснет, перехватывала часок сна и в десять сорок пять уходила, чтобы заступить на дежурство в одиннадцать. — Вики остановилась, ожидая моей реплики.

Но Инквизитор не сделал такого одолжения.

— Он был совсем один, — продолжила женщина. — Каждую ночь. Но я считала: пока он спит, все будет в порядке. Запирала его на ключ и уходила. Другого выхода не было — никто не мог бы мне помочь. Родственников не осталось, а такого учреждения, как детский центр, тогда не существовало. Можно было в специальном агентстве нанять приходящую на всю ночь няню, но ставки там были не меньше моей зарплаты. — Она вытерла лицо, вновь взглянула на плакат и сдержала слезы. — Я ни на минуту не переставала беспокоиться о моем мальчике. Но, когда он вырос, он обвинил меня в том, что я не заботилась о нем, заявил, что я оставляла его одного на ночь потому, что он был мне безразличен. Он даже придрался ко мне из-за продажи мотоцикла отца — изобразил это как подлый поступок.