Джонатан Келлерман – Дьявольский вальс (страница 44)

— Вы рекомендовали интенсивную психологическую поддержку, и я подумал…

— Не являюсь ли я слишком чувствительным типом или не считаю ли этот случай подозрительным, так? Ответ — второе предположение. Я прочел ваши замечания в истории болезни, порасспросил вокруг о вас и обнаружил, что вы — классный специалист. Поэтому и решил вложить свою небольшую лепту.

— Значит, считаете случай подозрительным? Как синдром Мюнхгаузена «по доверенности»?

— Называйте как хотите — я занимаюсь эндокринной системой, а не психологией. Но у этого ребенка с обменом веществ все в порядке, могу поручиться.

— Вы уверены?

— Послушайте, уже не первый раз мне приходится заниматься этим случаем — я исследовал девочку несколько месяцев тому назад, когда предполагалось, что у нее кровавый стул. Кроме мамаши, никто этого стула не видел, а красные пятна на пеленке ничего мне не говорят. Может, это сыпь — раздражение от ткани. Мой первый осмотр был очень тщательным. Были проведены все необходимые эндокринные исследования, и даже более того.

— Но есть свидетели последнего припадка.

— Знаю, — раздраженно бросил он. — Медсестра и неспециалист. И низкое содержание сахара в крови объясняет этот припадок с физиологической стороны. Но не объясняет причину. Никаких генетических нарушений и проблем с обменом веществ у ребенка нет, поджелудочная железа работает отлично. Сейчас я занимаюсь тем, что пропахиваю старую борозду, только дополнительно включаю некоторые экспериментальные пробы, которые перенял у медицинской школы, — все-таки они еще придерживаются основ научной методики. Так что перед нами ребенок, которого, возможно, исследовали больше, чем любого другого пациента Западной педиатрической. Не желаете ли сообщить Гиннессу?

— А что, если это что-то идиопатическое — редкая разновидность какой-нибудь известной болезни?

Маколей взглянул на меня, переложил молоточек из одной руки в другую и сказал:

— Все возможно.

— Но вы так не думаете?

— Чего я не думаю, так это того, что у нее не в порядке эндокринная система. Она — здоровый ребенок, а гипогликемия вызывается какими-то иными причинами.

— Может, кто-то дал ей что-нибудь?

Он подбросил молоток в воздух и подцепил его двумя пальцами. Повторил трюк еще пару раз, а затем спросил:

— А вы как считаете? — Он улыбнулся. — Мне все хотелось узнать, что думает по этому поводу человек вашей специальности. Если серьезно, да, именно это я и предполагаю. Логично, не так ли, особенно если учитывать историю болезни. А также смерть ее родного брата.

— Вы были консультантом у него?

— Нет. На каких основаниях? Там ведь были проблемы с дыханием. Я не хочу сказать, что его смерть непременно носит зловещий характер — младенцы действительно внезапно умирают. Но в данном случае совпадение заставляет задуматься, согласны?

Я кивнул:

— Когда я услышал о гипогликемии, мне сразу же пришла мысль об отравлении инсулином. Но Стефани сказала, что на теле Кэсси свежих следов уколов не было.

— Может быть, — пожал плечами Маколей. — Я не проводил полного осмотра. Но для того, чтобы незаметно сделать инъекцию, существуют разные способы. Использование очень тонкой иглы — шприцы новых моделей. Выбор места, где легко не заметить след укола, — складки ягодиц, кожа под коленями, между пальцами ног, на голове под волосами. Мои пациенты-наркоманы весьма изобретательны, вводят инсулин прямо под кожу. Такой булавочный укол очень быстро заживает.

— Вы говорили о своих подозрениях Стефани?

— Конечно, но она все еще придерживается мнения, что это что-то неизвестное. Между нами говоря, у меня было такое ощущение, что ей не хотелось слушать об этом. Разумеется, для меня лично это не имеет никакого значения — всё, сбегаю. Вообще отсюда, между прочим.

— Уходите из больницы?

— Можете быть уверены. Еще месяц, а потом — прочь, на более спокойные пастбища. Мне нужен этот месяц, чтобы закончить с моими больными. А то будет скандал — множество рассерженных семей. Поэтому мне меньше всего хотелось бы впутываться в семейные дела Чака Джонса, особенно тогда, когда я ничем не могу помочь.

— Не можете помочь именно потому, что это его семья?

Он покачал головой:

— Было бы приятно ответить «да» — ведь все это сплошная политика. Но на самом деле из-за самой болезни. Кэсси могла бы быть чьей угодно внучкой, и мы бы все равно попусту тратили время, потому что у нас нет фактов. Возьмем нас с вами. Вы знаете, что происходит. Я знаю, что происходит. Стефани тоже считала, что знает, пока не вцепилась в эту гипогликемию. Но одно знание юридически ничего не значит, не так ли? Потому что мы не можем ничего доказать. Именно это меня бесит в случаях жестокого обращения с детьми — кто-то обвиняет родителей, они все отрицают, уходят из этой клиники или просто просят сменить лечащего врача. И, даже если бы вы могли доказать, что происходит что-то не то, вам придется иметь дело с адвокатами, бумагомаранием, годами таскаться по судам, втоптать вашу репутацию в грязь. А тем временем дело ребенка лежит в ящике, и вы не можете добиться даже ограничения родительских прав.

— Такое впечатление, что вы имели дело с подобными случаями.

— Моя жена работает в окружной патронажной службе. Эта служба настолько перегружена, что даже дела детей с переломами не рассматриваются как случаи первоочередной важности. Но так обстоят дела везде. У меня был случай, там, в Техасе. Ребенок, больной диабетом. Мать не давала ему инсулин, и в течение черт-те скольких часов нам пришлось бороться за его жизнь. А мать была медсестрой. Хирургической сестрой высшего класса.

— Кстати, о сестрах, — заметил я. — Что вы думаете насчет ведущей сестры Кэсси?

— А кто это? А, да, Вики. Я считаю, что Вики капризная стерва, но в общем она действительно хороший работник в той сфере, которой занимается. — Опущенные веки поднялись. — Она? Чепуха. Я никогда об этом не думал, но здесь нет никакого смысла, согласны? Ведь, кроме последнего припадка, все предыдущие начинались дома?

— Вики посещала Джонсов на дому, правда, только пару раз, а этого недостаточно, чтобы причинить столько вреда.

— Кроме того, — заметил Маколей, — эти самые Мюнхгаузены — всегда матери? А мать Кэсси довольно странная, по крайней мере, по моему необразованному мнению.

— Почему?

— Не знаю. Она просто, черт возьми, слишком мила. Особенно учитывая то, как неумело мы ищем диагноз болезни ее ребенка. Будь я на ее месте, я бы давно взбесился, требовал бы действий. Но она все время улыбается. Слишком много улыбается, на мой взгляд. «Здравствуйте, доктор, как поживаете, доктор?» Никогда не доверяйте улыбающимся, Эл. Я был женат на одной такой — это была моя первая женитьба. За ее белыми зубами всегда что-то таилось — вероятно, вы можете объяснить мне всю психодинамику этого явления, а?

Я пожал плечами и сказал:

— Мир прекрасен и разнообразен.

Маколей рассмеялся:

— От вас дождешься объяснения.

— А какие у вас впечатления от отца? — спросил я.

— Никогда не видел его. А что? Он тоже со странностями?

— Я бы так не сказал. Просто он не такой, каким вы, скорее всего, представляли себе сына Чака Джонса. Борода, серьга в ухе. Кажется, ему не особенно нравится эта больница.

— Ну что ж, по крайней мере, у них с Чаком есть кое-что общее… Что касается меня, то я считаю этот случай проигрышным, а я устал проигрывать. Поэтому-то и поставил на вас. А теперь вы мне заявляете, что у вас нет никаких идей на этот счет. Очень плохо.

Он опять взялся за молоток, подбросил его, поймал и стал отбивать дробь на столе.

— Можно ли объяснить гипогликемией все предыдущие симптомы Кэсси? — осведомился я.

— Возможно, понос. Но в то же время у нее были приступы лихорадки, поэтому, вероятно, происходил какой-то инфекционный процесс. То же самое и с дыхательными проблемами. При нарушенном обмене веществ возможно все, что угодно.

Он взял свой стетоскоп и посмотрел на часы.

— Должен заняться работой. Меня ждут несколько ребятишек, с которыми я сегодня вижусь в последний раз.

Я встал и поблагодарил Маколея.

— За что? Я без толку просидел над этой болезнью.

Я засмеялся:

— То же самое чувствую и я, Эл.

— Меланхолия консультанта. Знаете анекдот о слишком любвеобильном петухе, который очень надоедал курам в курятнике? Подбирался сзади, вспрыгивал на них, надоедал, как только мог. Поэтому фермер кастрировал его и сделал консультантом. Теперь он просто сидит на заборе, наблюдает и дает советы другим петухам, пытаясь припомнить свои прежние ощущения.

Я опять рассмеялся. Мы вышли из кабинета и вернулись в приемную. Какая-то медсестра подошла к Маколею и молча вручила ему стопку историй болезни. Когда женщина отходила от нас, я заметил, что она выглядела рассерженной.

— Доброе утро и тебе, дорогая, — сказал Маколей. И, обращаясь ко мне: — Я паршивый дезертир. Эти несколько недель будут моим наказанием.

Он оглядел окружающую нас суматоху, и его бульдожье лицо опало.

— Означают ли более спокойные пастбища частную практику? — поинтересовался я.

— Групповую практику. Маленький городишко в Колорадо, недалеко от Вайла. Лыжи зимой, рыбалка летом и поиски новых развлечений в остальные времена года.

— Звучит не так уж плохо.

— Не должно бы. Никто в группе больше не занимается эндокринологией, поэтому, может быть, у меня появится возможность время от времени применять то, чему я учился.