Джонатан Келлерман – Дьявольский вальс (страница 46)

Робин свернулась калачиком у меня на коленях и еле слышно дышала.

Когда музыка закончилась, она спросила:

— У тебя все в порядке?

— Да, а почему ты спрашиваешь?

— Ты какой-то слегка встревоженный.

— Я не хотел, чтобы это было видно, — сказал я и удивился, как она смогла заметить.

Робин выпрямилась и расплела косу. Завитки спутались, и она стала разъединять пряди. Взлохматив волосы, она спросила:

— Хочешь что-нибудь рассказать?

— На самом деле ничего особенного. Просто работа. Тяжелый случаи. Возможно, я слишком зациклился на нем.

Я ожидал, что на этом она окончит расспросы, но она продолжала:

— Это врачебная тайна, да? — В вопросе звучало некоторое сожаление.

— В общем-то, да. Я только консультант, но мне кажется, что этим случаем могут заинтересоваться органы правосудия.

— О, так вот в чем дело.

Робин дотронулась до моего лица. Ей хотелось знать больше.

Я рассказал ей историю Кэсси Джонс, опуская имена и подробности. Когда я закончил, она спросила:

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Я готов выслушать предложения. Я попросил Майло проверить прошлое родителей и медсестры и прилагаю все усилия, чтобы разобраться в этих людях. Беда в том, что нет ни клочка настоящих доказательств, только догадки, а догадки немного значат с юридической точки зрения. Единственное, за что можно зацепиться, это за ложь матери девочки — она наврала мне, что во время службы в армии пострадала от эпидемии гриппа. Я позвонил на военную базу и выяснил, что никакой эпидемии не было и в помине.

— Зачем ей было врать?

— Затем, что, возможно, она пытается скрыть настоящую причину увольнения из армии. Или, если она Мюнхгаузен, ей просто нравиться лгать.

— Мерзко, — вздохнула Робин. — Человек вытворяет такое со своим собственным отпрыском. Да и вообще с любым ребенком… Как себя чувствуешь после возвращения в эту больницу?

— Несколько гнетущее впечатление. Как при встрече со старым другом, который окончательно опустился. Это место кажется мне каким-то мрачным, Роб. Боевой дух упал, деньги уплывают быстрее, чем всегда, большинство прежних лечащих врачей ушли из больницы. Помнишь Рауля Мелендес-Линча?

— Специалиста по онкологии?

— Ага. Больница, по сути, была его домом. Я видел, как он переносил кризис за кризисом и продолжал трудиться. Даже он ушел. Работает где-то во Флориде. Кажется, все старшие специалисты покинули больницу. Я не встречаю в коридорах ни одного знакомого лица. Все молодые. А может быть, просто я старею.

— Становишься зрелым, — поправила Робин. — Повторяй за мной: зре-лым.

— А я полагал, что я незрелый.

— Зрелый и незрелый. В этом секрет твоей привлекательности.

— Кроме всего этого, нас не обходит стороной и проблема уличной преступности. Медсестры избиты и ограблены… Пару ночей назад на одной из больничных стоянок было совершено убийство… Убили врача.

— Я знаю. Слышала по радио. Я тогда еще не знала, что ты вернулся в больницу, а то бы с ума сошла.

— Я был там в тот вечер.

Ее пальцы впились в мою кисть, но вскоре ослабли.

— Да, ничего себе, успокоил… Будь осторожен, хорошо? Как будто мои слова могут что-то изменить.

— Могут. Я обещаю.

Она вздохнула и положила голову мне на плечо. Мы сидели молча.

— Я буду осторожен. Обещаю. Старики не могут позволить себе быть беспечными.

— О'кей, — немного погодя сказала Робин. — Значит, вот почему ты такой унылый. Я думала, может быть, дело во мне.

— В тебе? Почему?

Она пожала плечами:

— Все, что произошло. Так много изменилось.

— Ни в коем случае, — запротестовал я. — Ты — светлый лучик в моей жизни.

Она прижалась поплотнее и положила руку мне на грудь.

— Ты только что сказал, что больница кажется тебе мрачной. Я всегда думала о больницах именно так.

— Западная педиатрическая была другой. Она была… полна жизни. Все в ней сливалось воедино, как в чудесном живом организме.

— Уверена, что так оно и было, Алекс, — мягко возразила Робин. — Но, если вдуматься, какой бы жизнерадостной или заботливой ни была обстановка в больнице, это всегда место, где происходит смерть, не так ли? Как только при мне произносят слово больница, мне всегда вспоминается мой папа. Лежащий там, окруженный трубками, исколотый и беспомощный. И мама, зовущая медсестру каждый раз, как он застонет. На самом деле до него никому уже не было дела… По-моему, раз в вашей больнице лечат только детей, от этого она становится еще хуже. Ибо что может быть хуже, чем страдания малышей? Я никогда не понимала, как ты мог так долго работать там.

— Просто ты создаешь вокруг себя щит, — объяснил я. — Выполняешь свою работу и допускаешь ровно столько эмоций, сколько нужно, чтобы принести пользу пациентам. Это вроде той старой рекламы зубной пасты: «Невидимый щит».

— Может быть, это-то и беспокоит тебя. Вернувшись обратно после стольких лет, ты обнаружил, что твой щит исчез.

— Вероятно, ты права, — мрачно проговорил я.

— Хорош получился бы из меня психотерапевт, — пошутила Робин.

— Нет-нет. Хорошо, что мы заговорили об этом.

Она прижалась ко мне:

— Спасибо, даже если это неправда. И я рада, что ты рассказал мне о том, что тебя тревожит. Раньше ты не имел привычки говорить о своей работе. В тех немногих случаях, когда я пыталась начать разговор, ты менял тему, и я понимала, что тебе этого не хочется, поэтому и не приставала. Я знала, что отчасти это была врачебная тайна, но мне не нужно было знать все страшные подробности, Алекс. Я просто хотела понять, с чем тебе приходится иметь дело, чтобы, если нужно, поддержать тебя. Думаю, ты всего-навсего старался оберегать меня.

— Может быть. Но, если говорить честно, я никогда не знал, что тебе хотелось слушать о моей работе.

— Почему ты так думал?

— Казалось, что ты всегда — как бы это сказать — парила в высших сферах.

Робин рассмеялась:

— Да, ты прав. Меня никогда особенно не интересовали всякие шуры-муры. В общем-то, когда мы познакомились, мне не слишком нравилось именно то, что ты был психологом. Правда, это не помешало мне бесстыдно бегать за тобой. Но меня действительно поразило, что я увлеклась психотерапевтом. Я ровным счетом ничего не знала о психологии, никогда даже не занималась этой наукой в колледже. Вероятно, из-за папы. Он всегда проходился по поводу полоумных психиатров, называл их нечестными врачами. Вечно говорил о том, что те, кто не работает своими руками, не могут заслуживать доверия. Но когда я узнала тебя поближе и увидела, как серьезно ты относишься к своей работе, я смягчилась. Я пыталась понять тебя, даже читала некоторые из твоих книг по психологии. Ты знал об этом?

Я отрицательно покачал головой. Она улыбнулась:

— По ночам в библиотеке. Я обычно пробиралась туда, когда ты спал, но понять эти книги я не могла. «Режим стимуляции», «Теория познания». Более чем странный материал для такого лесоруба, как я.

— Ничего не знал об этом, — удивленно проговорил я.

Она пожала плечами:

— Мне было… неловко. Не могу сказать почему. Не то чтобы я хотела стать экспертом или чем-то в этом роде. Я просто хотела быть ближе к тебе. Я была уверена, что не смогла ясно дать тебе понять… что недостаточно выражала свою симпатию. Я хочу сказать, что надеюсь, мы сможем продолжать в том же духе и будем больше впускать друг друга в наш внутренний мир.

— Конечно, сможем, — согласился я. — Я всегда считал, что ты относишься ко мне с симпатией, просто…

— Я слишком была поглощена своими делами? Замкнулась в себе?

Робин подняла глаза и улыбнулась так, что у меня вновь перехватило дыхание. Крупные белые верхние резцы. Те, что я так любил лизать.

— Слишком сосредоточенна. Ты одна из тех, кто с головой уходит в искусство. Тебе нужна интенсивная концентрация.

— Слишком сосредоточенна, да?