Джонатан Келлерман – Дьявольский вальс (страница 48)

— Зашел в ванную, разделся догола, сел на унитаз, выкурил сигарету с кокаином, забалдел и при помощи пистолета превратил свою голову в расколовшийся орех. Страшное месиво. Детектив по делам молодежи — дамочка по имени Данн — сказала, что, когда это случилось, Вики была дома, смотрела телевизор в соседней комнате.

— Бог ты мой!

— Да… Перед этим у них произошла небольшая размолвка по поводу беспутного образа жизни Реджи, после этого Реджи вышел из комнаты, достал свои штуки и пистолет из ящика комода, закрылся в уборной и — капут. Мамаша услышала выстрел, но не могла открыть дверь, пыталась сделать это кухонным топориком, но из этого ничего не вышло. Парамедики обнаружили ее сидящей на полу, рыдающей и с криком умоляющей сына выйти и все обсудить. Они взломали дверь и, когда увидели, что от него осталось, пытались не пропустить ее туда. Но она все же ухитрилась кое-что рассмотреть. Так что этим можно объяснить ее непрекращающееся мрачное расположение духа.

— О Господи! — проговорил я. — Пережить такую трагедию. На решение Реджи повлияли какие-нибудь трудности в семье?

— Данн сказала, что жестокого обращения с ребенком не отмечалось. Она расценивала их отношения как отношения доброй матери и испорченного ребенка. Она задерживала Реджи множество раз и хорошо его знала.

— А как насчет папаши?

— Умер, когда Реджи был маленьким. Сильно пил, как ты и говорил. Парень очень рано стал попадать в неприятности, начал с марихуаны и постепенно поднимался по фармацевтической лестнице. Данн описала его: невысокий костлявый чудак, неспособный к учебе, не слишком сообразительный, на работе подолгу удержаться не мог. В криминальных делах тоже больших способностей не проявил — его вечно ловили, но он выглядел таким жалким, что судьи обычно бывали снисходительны. Буйным характером не отличался: единственный случай такого поведения — задержание за нападение. И даже это в общем-то можно считать незначительным — драка в баре: он шарахнул кием по голове какого-то мужика. Данн сказала, что Реджи становился все более агрессивным из-за кокаина и что рано или поздно он все-таки убил бы себя. По ее словам, мать долго терпела и пыталась делать все от нее зависящее. Конец истории. Это помогает тебе сделать вывод в отношении матери как подозреваемой?

— Не очень. Во всяком случае, спасибо.

— Что предпримешь дальше?

— За отсутствием других возможностей думаю нанести визит Дон Херберт. Вчера я разговаривал с женой Эшмора, и она сказала, что муж нанимал студентов — выпускников университета. Поэтому, возможно, Херберт обладает достаточной технической подготовкой, чтобы понять, что именно хотел обнаружить Эшмор в истории болезни Чэда.

— С женой Эшмора? Ты что, нанес визит соболезнования?

— Да. Приятная леди. Эшмор был весьма интересным человеком.

Я рассказал ему о том, что произошло с этой парой в Судане. О системах, применявшихся Эшмором в азартных играх, о его инвестициях.

— «Блэк-джек». Ничего себе. Наверное, был очень умен.

— Она сказала, что он был гениален в математике, прекрасно знал компьютер. Кроме того, имел коричневый пояс в нескольких видах единоборств. Он не был такой уж легкой добычей для хулиганов.

— Ты так считаешь? Я знаю, ты раньше занимался всей этой ерундой, я ни в коем случае не хотел бы разочаровать тебя, но мне приходилось встречать множество настоящих мастеров в боевых искусствах с табличками на пальцах ног. Одно дело на ковре — кланяться, прыгать и визжать, как будто тебе в прямую кишку воткнули булавку для шляпы, и совсем другое дело на улицах. Между прочим, я справлялся по поводу убийства Эшмора в Голливудском отделении полиции, они считают, что шансы раскрытия преступления невелики. Полагают, что вдова не слишком надеется на свершение правосудия в отношении преступников.

— Вдова еще слишком потрясена, чтобы на что-то надеяться.

— Да-а…

— Что да?

— В общем, так. Я много думал о твоем деле — о психологической стороне этого синдрома Мюнхгаузена, и мне кажется, что мы упустили из виду потенциального преступника.

— Кого именно?

— Твою приятельницу Стеф.

— Стефани? Почему?

— Это женщина. У нее медицинское образование, ей нравится ощущать власть, она желает быть в центре внимания.

— Я никогда не считал, что Стефани стремится привлечь к себе внимание.

— Не ты ли говорил, что в прежние времена она была видным радикалом? Председателем Союза интернов?

— Да, конечно, но она выглядела искренней. Идеалисткой.

— Может быть. Но взгляни на это по-другому. Лечение Кэсси ставит ее прямо в центр событий, и чем серьезнее болезни ребенка, тем больше внимания падает на Стефани. Она изображает спасителя, героя, мчится в отделение неотложной помощи и возглавляет процедуры. А тот факт, что Кэсси — ребенок большой шишки, делает все это еще более приятным, с ее точки зрения. И эти внезапные перемены, которые с ней случаются, — один день синдром Мюнхгаузена, на следующий день болезнь поджелудочной железы, затем опять Мюнхгаузен. Не чувствуется ли в этом истеричность? Твой проклятый вальс?

Я стал переваривать сказанное.

— Может быть, есть причины тому, что малышка впадает в истерику при виде Стефани, Алекс?

— Но к ней применима та же логика, что и к Вики, — возразил я. — Вплоть до последнего припадка все болезни Кэсси начинались дома. Каким образом в этом могла быть замешана Стефани?

— А она посещала их когда-нибудь на дому?

— В самом начале — может, пару раз — устанавливала монитор, контролирующий сон.

— О'кей. А как ты смотришь на такую версию: первые болезни ребенка были настоящими — круп или что там еще. Стефани лечила ее и обнаружила, что быть доктором у внучки председателя правления очень даже неплохо. Опьянение властью — ты сам говорил, что она намерена стать заведующей отделения.

— Если бы это было ее целью, то, вылечив Кэсси, она бы предстала в еще более выгодном свете.

— Родители еще не отказались от нее, ведь так?

— Нет, они о ней хорошего мнения.

— Вот видишь. Она сделала их зависимыми от себя и экспериментирует с Кэсси, и то и другое ей только на руку. И ты сам говорил мне, что Кэсси заболевает вскоре после посещения больницы. А вдруг Стефани что-то делает с малышкой, сует ей что-нибудь во время осмотра и отправляет домой как медицинский вариант бомбы с часовым механизмом?

— Что она может сделать, если в кабинете вместе с ней находится Синди?

— Откуда ты знаешь, что она там находится?

— Оттуда, что Синди никогда не оставляет Кэсси одну. Помимо этого, они проходили обследования и у других специалистов, не только у Стефани.

— Ты знаешь наверняка, что Стефани не осматривала ребенка в тот же день, что и специалисты?

— Нет. Но думаю, что могу проверить карту амбулаторных больных и выяснить этот вопрос.

— Даже если она и внесла туда свою запись, это может быть что-то трудноуловимое. Например, проверяя горло и язык ребенка, можно чем-нибудь смазать ложечку. Все, что угодно. Это стоит обдумать, согласен?

— Доктор отправляет младенца домой кое с чем, кроме леденца. Отвратительно.

— А чем это хуже матери, отравляющей собственного ребенка? По крайней мере, в данном случае можно предположить, что мотивом служит месть. Стефани ненавидит деда малышки за то, что он вытворяет с больницей, и пытается добраться до него через Кэсси.

— Такое впечатление, что ты много думал об этом.

— Мой порочный ум виной тому, Алекс. Когда-то мне платили за него. Знаешь, что подтолкнуло меня к рассуждениям в этом направлении? Разговоры с Риком. Он слышал о синдроме Мюнхгаузена — о взрослом его варианте, и заявил, что знал медсестер и врачей с подобными наклонностями. Случилась ошибка в дозировке лекарства — и она не была случайной, вдруг врываются герои и спасают положение, как тушители ими же самими устроенного пожара.

— Чип говорил об этом, — сказал я. — О медицинских ошибках, о неправильном расчете дозы. Может быть, он что-то чувствует относительно Стефани, сам не понимая того… В таком случае, почему она вызвала меня? Чтобы поиграть со мной? Мы никогда не работали в таком тесном сотрудничестве. В психологическом плане я не могу значить для нее слишком много.

— Приглашая тебя, она доказывает, что работает добросовестно. У тебя репутация знающего специалиста — а это настоящий вызов для нее, в том случае если она Мюнхгаузен. Плюс к тому в клинике больше не осталось ни одного психолога.

— Так-то оно так, но я все же сомневаюсь… Стефани?

— Не стоит из-за этого зарабатывать язву — все это только предположения. Я могу набросать их сколько угодно налево и направо.

— Хоть мне будет слишком тошно это делать, но я начну наблюдать за ней повнимательнее. Наверное, необходимо осторожнее разговаривать с ней и перестать думать, что мы одна команда.

— А разве так не было всегда? Одинокий бродяга, и все такое…

— Да-а… Кстати, раз мы раскручиваем всякие теории, что ты думаешь о следующем: мы не продвигаемся вперед потому, что думаем только об одном преступнике. А что, если существует какой-то заговор?

— Кого?

— Синди и Чипа, например, — заявил я. — Они — явные кандидатуры. Типичный муж женщины-Мюнхгаузена характеризуется как пассивный и слабовольный. Что совсем не подходит Чипу. Он далеко не глуп, оригинален, самоуверен. И если его жена мучает Кэсси, как он не замечает этого? А может быть, это Синди и Вики?..