Джон Запретный – Ждуля (страница 6)

Алиса перечитывала сообщения, и в груди разрасталась тяжесть. Она хотела верить. Хотела верить, что перед ней не матерый уголовник, который умело манипулирует ею, а жертва обстоятельств, человек, которого предали. Но что-то внутри — то самое рациональное «я», которое еще не до конца умерло под натиском эмоций — шептало: «Не будь дурой. Все они так говорят. Все они подставленные, все ни в чем не виноваты».

И все же она писала:

«Мне очень жаль. Это несправедливо».

«Спасибо. Но жалость мне не нужна. Я не для того тебе это рассказал. Я просто хочу, чтобы ты знала, кто я. Чтобы у тебя не было иллюзий. Я не принц, Алиса. Я не спаситель. Я человек, который совершил много ошибок. Но я не предатель. И я не вру тебе».

«Почему ты решил, что можешь мне не врать? Мы ведь даже не знакомы».

«Потому что я тебя чувствую. Смешно? Может быть. Но я уже давно никого не чувствовал. А тебя — с первого сообщения. Будто мы знаем друг друга сто лет. Будто встретились где-то там, за пределами этой дурацкой реальности. Тебе знакомо это чувство?»

Алиса сглотнула. Да. Оно было ей знакомо. Это пугающее, иррациональное ощущение, что ты знаешь человека всегда, что он — часть тебя, которую ты просто забыла где-то по дороге и теперь нашла. Она не могла объяснить его логически, но оно существовало — и отрицать его было бесполезно.

*«Знакомо», — призналась она.

«Тогда не спрашивай, почему я тебе верю. Просто прими это».

Они проговорили до рассвета. Антон рассказывал о зоне — о людях, которых там встретил, о негласных законах, о том, как выживать, когда весь мир сузился до размеров камеры. Алиса рассказывала о своей жизни — о скучной работе, о родителях, о том, как устала быть удобной для всех. Она не упоминала Дениса. И он не спрашивал. Словно оба понимали, что есть то, о чем пока нельзя говорить вслух.

Когда небо за окном начало сереть, Алиса поняла, что не спала всю ночь. Но усталости не было. Была только эйфория — легкая, звенящая, как после бокала шампанского. И было чувство, что она живет две жизни: одну — при свете дня, с Денисом, ключами от квартиры и планами на свадьбу; другую — ночную, тайную, полную откровений и запретной близости с человеком, которого никогда не видела вживую.

Утром все было как в тумане. Денис встал раньше нее — он всегда был жаворонком, — приготовил завтрак и разбудил ее легким поцелуем в висок.

— Доброе утро, соня. Ты сегодня долго спала. Я уже и омлет сделал, и кофе сварил. Вставай, у нас сегодня большой день.

Алиса открыла глаза и посмотрела на него. В утреннем свете Денис выглядел таким... правильным. Таким предсказуемым. Рубашка, аккуратно застегнутая на все пуговицы, прилизанные волосы, легкий запах его одеколона — свежий, ненавязчивый. Она знала этот запах наизусть, знала его привычки, знала, что он сейчас скажет. И от этого знания ей стало невыносимо скучно.

— Какой день? — пробормотала она, отворачиваясь к стене.

— Как какой? Мы же договаривались! Салон свадебных платьев, помнишь? Я записал тебя на одиннадцать. Мама звонила, она тоже хочет прийти. Ты что, забыла?

Алиса замерла. Свадебное платье. Она действительно забыла. Точнее, не забыла — вытеснила. За несколько дней, прошедших с начала переписки, мысль о свадьбе стала для нее чем-то чужим, почти неприличным. Как атрибут чужой жизни, которую она когда-то проживала по инерции.

— Я не пойду, — сказала она тихо, но твердо.

Денис замер с лопаткой в руке. На его лице отразилось недоумение, но он быстро взял себя в руки и улыбнулся.

— В смысле не пойдешь? Алис, мы же договаривались. У тебя уже три салона на примете, я отпросился с работы. Что случилось?

— Ничего не случилось. Я просто не готова.

— Не готова к чему? К выбору платья? — он хохотнул, но смех вышел натянутым. — Это же не навсегда. Просто посмотрим, примерим. Тебе понравится, я знаю.

Алиса села в постели, обхватив себя руками. Ей вдруг стало не по себе от его уверенности. От того, что он «знает», что ей понравится. От того, что он все решил за нее — и салон, и время, и то, как пройдет их день.

— Я не готова, — повторила она, четче выделяя слова. — К свадьбе. Ко всей этой суете. К платью, к гостям, к этому... цирку.

Денис поставил сковороду на стол и медленно подошел к кровати. Он присел рядом и взял ее за руку. Его ладонь была теплой, сухой, знакомой.

— Алис, милая, я понимаю. Предсвадебная нервозность — это нормально. Все девушки через это проходят. Ты просто устала. Давай сегодня никуда не пойдем. Посидим дома, посмотрим кино. А платье выберем на следующей неделе.

Он говорил с ней как с больным ребенком — мягко, терпеливо, снисходительно. И от этого стало еще хуже. Она не была больна. Она не была невротичкой. Она просто впервые за долгое время почувствовала, что жива, и не хотела, чтобы ее снова запирали в клетку из белого шифона и золотых колец.

— Я не устала, — Алиса отняла руку. — И это не нервы. Я серьезно. Я не хочу идти выбирать платье. Вообще не хочу думать о свадьбе.

— Но... — начал Денис, нахмурившись.

— Просто дай мне время, — перебила она, вставая с кровати и набрасывая халат. — Пожалуйста.

Она вышла из спальни, не оборачиваясь. На кухне пахло омлетом и кофе, и этот запах, такой домашний, такой привычный, вдруг показался ей удушающим. Она подошла к окну и уставилась на серую улицу. Где-то далеко, за много километров, в этот самый момент, возможно, Антон стоял у окна своей камеры и смотрел на такой же серый двор. И, может быть, думал о ней.

Денис появился на кухне через несколько минут. Он молча заварил чай, поставил перед ней кружку и сел напротив. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога — та самая, которую он испытывал, когда что-то шло не по плану.

— Ты не хочешь идти выбирать платье. Ладно. Но, может, расскажешь, что происходит? — он старался говорить мягко, но Алиса слышала в его голосе металлические нотки. — Ты последние дни сама не своя. Ночью не спишь, по утрам бледная, из дома уходить не хочешь. Я же вижу.

Алиса стиснула кружку обеими руками. Что она могла ему сказать? «Дорогой, я переписываюсь с заключенным, и он кажется мне интереснее тебя»? Это разрушило бы все. Но и дальше врать она больше не могла. Надо было выбрать что-то среднее.

— Я просто... запуталась, — произнесла она наконец. — В себе. В том, чего хочу. Мне нужно время, чтобы разобраться.

Денис кивнул. Он принял это объяснение — принял, потому что хотел верить, потому что альтернатива была слишком страшной, чтобы даже рассматривать ее всерьез.

— Хорошо. Время так время. Но, Алис... — он помолчал. — Я люблю тебя. И я никуда не денусь. Что бы там ни происходило у тебя в голове, я рядом.

Он встал, поцеловал ее в макушку и вышел из кухни. Через минуту хлопнула входная дверь — он ушел на работу, так и не позавтракав.

Алиса осталась одна. Она сидела за столом, смотрела на нетронутую кружку с чаем и чувствовала, как внутри разворачивается что-то новое — то самое, чему она пока не могла дать названия. Но одно она знала точно: прежняя жизнь трещала по швам. И виноват в этом был человек, который сейчас, в сотне километров от нее, ждал ее следующего сообщения.

Она открыла ноутбук. Переписка была на месте. Последнее сообщение от Антона, отправленное под утро, гласило:

«Не забывай, что ты не просто ждуля. Ты — женщина, которая может сама выбрать, кого ей ждать. Подумай об этом, пока меня не будет. Я скоро напишу».

Алиса перечитала эти слова и впервые за утро почувствовала, как ей становится легче дышать. Она не знала, куда заведет ее эта двойная жизнь. Но по крайней мере, в ней было место для выбора. И впервые за долгое время она собиралась сделать его сама.

Голос

Алиса еще долго сидела за кухонным столом после того, как за Денисом закрылась входная дверь. Чай остыл, омлет на сковороде покрылся пленкой, но она не притрагивалась ни к тому, ни к другому. Ее взгляд был прикован к ноутбуку, стоявшему перед ней. Экран уже погас, перейдя в спящий режим, но она все еще видела перед собой последнее сообщение Антона — те самые слова, которые врезались в память, будто выжженные каленым железом: «Не забывай, что ты не просто ждуля. Ты — женщина, которая может сама выбрать, кого ей ждать».

Ждуля. Он впервые назвал ее этим словом — не обидным, не уничижительным, а каким-то почти ласковым. Так называют женщин, которые годами ждут мужчин из заключения, возят передачи, стоят под колючей проволокой в мороз и дождь, живут от свидания до свидания. Раньше это слово вызывало у Алисы брезгливую жалость. Она видела таких женщин в новостных репортажах — заплаканных, с измученными лицами, прижимающих к груди сумки с провизией. И думала: «Как можно так себя не уважать?» Теперь она сама сидела на кухне с ноутбуком, в котором была переписка с заключенным, и примеряла это слово на себя, как примеряют чужое, но почему-то подходящее платье.

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и заставила себя встать. Надо было хоть чем-то занять руки — вымыть посуду, убрать остывший омлет, вытереть стол. Она двигалась механически, как заводная кукла, мысли при этом крутились вокруг одного: что значит «я скоро напишу»? Когда он напишет? И почему от одной этой фразы внутри все сжимается так, будто она ждет решения собственной судьбы?