Джон Запретный – Ждуля (страница 7)

Телефон зазвонил, когда она домывала последнюю тарелку. Алиса вздрогнула так, что чуть не выронила ее из мокрых рук. Номер был незнакомый — длинная череда цифр с незнакомым кодом, не похожим на мобильный. Она замерла, глядя на экран. Обычно она не отвечала на звонки с незнакомых номеров — мало ли, спам, опросы, мошенники. Но сейчас рука сама потянулась к телефону. Что-то внутри подсказывало: это он.

Она нажала «ответить» и поднесла трубку к уху.

Сначала она услышала не голос, а шум — далекий, многослойный, как будто где-то в большом казенном помещении одновременно говорили, хлопали дверями и что-то двигали. Потом — тишина, короткий гудок эха, и наконец:

— Алиса?

Один звук. Одно слово. Но от него по телу пробежал разряд — острый, горячий, от макушки до самых пят. Голос был низкий, с хрипотцой, как будто его обладатель только что проснулся или долго молчал. В нем было что-то завораживающее, что-то, от чего ее собственное имя прозвучало иначе — не так, как всегда, когда его произносили родители, коллеги или Денис. Это было не просто имя. Это было обращение, в котором слышалось узнавание, собственничество и странная, почти невыносимая нежность.

— Да, — выдохнула она, и голос ее дрогнул. — Это я. Антон?

— Я. Собственной персоной. Извини, что звоню без предупреждения. У меня тут окно было — буквально десять минут. Я не мог больше ждать. Хотел услышать твой голос.

Она прижала трубку крепче, словно боялась, что связь оборвется. Сердце колотилось где-то в горле. Голос — это уже не пиксели на экране, не буквы, не фотография. Это почти прикосновение. Она физически ощущала, как его звук проникает в нее, растекается по венам, добирается до тех мест, о существовании которых она сама не подозревала.

— Как ты... у тебя есть телефон? — спросила она, чтобы хоть что-то сказать, чтобы не молчать в трубку, как парализованная.

— Нет, это таксофон. Один на блок. Очередь за мной, представляешь? Стоят, ждут, зыркают. Но мне плевать. Я должен был сказать тебе это не в переписке, а вот так. Вслух. Ты можешь не говорить, просто послушай.

Алиса затаила дыхание. В трубке что-то зашуршало, послышался далекий окрик, потом снова его голос — тише, интимнее, словно он наклонился к самой трубке:

— Ты даже не представляешь, как много я думал о том, какой у тебя голос. Боялся, что разочаруюсь. Что не совпадешь с тем образом, который я себе нарисовал. А оказалось... — он замолчал на секунду, и в этой паузе Алиса услышала, как у нее стучит кровь в висках. — Оказалось, что я не то что не разочарован. Я просто пропал. Окончательно.

Она прикрыла глаза. Кухня поплыла перед ней, растворилась, остался только его голос — обволакивающий, низкий, проникающий под кожу. Она ощущала, как подкашиваются ноги, как дрожат пальцы, сжимающие телефон, как по спине бегут мурашки, хотя в квартире было тепло.

— Антон... — прошептала она, не узнавая собственный голос.

— Скажи, что ты сейчас одна, — попросил он. — Мне нужно знать, что ты одна, когда говоришь со мной.

— Я одна, — ответила она без колебаний. — Совсем одна.

— Хорошо. Тогда я могу говорить свободно. Ты готова услышать то, что я скажу?

— Да.

В трубке снова что-то щелкнуло, послышался гул — таксофон поглощал секунды. Алиса слышала его дыхание — ровное, глубокое, и ей казалось, что это дыхание касается ее уха изнутри, будто он стоит не за сотни километров, а прямо за ее спиной.

— Я хочу, чтобы ты приехала, — сказал он, и в его голосе не было просьбы, только констатация факта, будто он знал, что она не откажет. — Я хочу увидеть тебя. Не на фото, не через экран. Живьем. Хочу смотреть в твои глаза и говорить тебе все то, что писал ночами. Хочу, чтобы ты приехала ко мне на свидание.

У Алисы перехватило дыхание. Свидание. Слово, которое еще две недели назад ассоциировалось у нее только с кафе, парками и поцелуями под фонарем, теперь звучало как приговор и как спасение одновременно. Свидание в тюрьме. Через стекло. Под взглядами надзирателей. Это было страшно, абсурдно, немыслимо. Но в его голосе было столько уверенности, что она не могла даже представить, как можно ответить «нет».

— Я не знаю, как это делается, — призналась она, чувствуя, как горят щеки.

— Я тебе все объясню. Заявление на свидание подает осужденный, я уже подал. Осталось только твое согласие и твои документы. Приедешь в субботу? Это удобно?

Она молчала. Внутри боролись страх и желание. Страх кричал о том, что это безумие, что она шагнет за черту, откуда не возвращаются. Желание шептало, что жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от того, что заставляет кровь так бешено мчаться по венам. И желание победило.

— Приеду, — сказала она тихо, но отчетливо.

Он выдохнул — длинно, с каким-то облегчением, будто держал этот ответ внутри много дней.

— Ты не представляешь, что для меня сейчас значит это слово, — произнес он. — Я тут уже три года. Три года без единого свидания. Никто не приезжал. А теперь приедешь ты. Моя нежная.

«Моя нежная». Теперь это было не в сообщении, не в черном тексте на белом фоне. Это прозвучало в трубке — низко, с той самой хрипотцой, которую она уже не забудет никогда. У нее подогнулись колени, и она, не удержавшись, опустилась на пол — прямо там, между кухонным столом и мойкой. Спина прижалась к холодной дверце шкафчика, телефон все еще был у уха, а из глаз неожиданно потекли слезы. Она не понимала, почему плачет. Может быть, от нежности. Может быть, от ужаса перед тем, что делает. Может быть, от одиночества, которое наконец перестало быть пустым.

— Эй, ты здесь? — голос его стал тревожным. — Алис, ты плачешь?

— Я не знаю, — честно ответила она, всхлипнув. — Просто... это все так странно. Ты — там. Я — здесь. А между нами уже столько всего, что я не могу это вынести.

— Вынесёшь, — сказал он твердо. — Ты сильнее, чем думаешь. Я это сразу понял. Та, что пишет по ночам и не боится признаться в том, что ей страшно, — она не сломается. А теперь вытирай слезы и слушай меня внимательно. Записывать есть чем?

Она кивнула, потом спохватилась, что он не видит, и сказала:

— Да. Найду.

— Записывай: суббота, одиннадцать тридцать. Город, поселок Восточный, ФКУ ИК-18. Паспорт обязателен, деньги мелкие на проезд, ничего лишнего. В передачу можно только то, что по списку — я тебе скинул перечень вчера. Возьмешь то, что сможешь, не усердствуй. Главное — это ты.

Она не записывала. Просто слушала его голос, впитывала каждую интонацию. В этот момент ей казалось, что если связь оборвется, то вместе с ней оборвется что-то жизненно важное — ниточка, связывающая ее с реальностью. Но он продолжал говорить, и ниточка крепла.

— Времени почти нет, — вдруг сказал он, и в голосе появилась торопливость. — Меня уже гонят отсюда. Алиса, послушай меня. Ты не передумаешь?

— Нет, — ответила она, и в этом ответе было больше силы, чем она ожидала от себя.

— Тогда до субботы, моя нежная. Я буду ждать тебя за воротами. Ну, не за воротами, но внутри. Увидимся через стекло. И знай: я уже счастлив только от того, что ты согласилась. Одно твое «да» стоит больше, чем все эти три года вместе взятые.

— Антон... — начала она, но в трубке раздался короткий гудок, и связь прервалась.

Она осталась сидеть на полу, прижимая к груди умолкший телефон. Слезы все еще текли по щекам, но она не вытирала их. В ушах стоял его голос — низкий, с хрипотцой, звучащий теперь уже не из динамика, а откуда-то изнутри, из самой глубины ее существа. «Моя нежная». Теперь эти слова обрели звучание, вес, плоть. Они принадлежали ей. Она носила бы их с собой, даже если бы весь мир рухнул.

Просидев так, наверное, минут десять, она наконец поднялась на ноги. Они дрожали, но это была приятная слабость — как после долгой пробежки или после поцелуя, от которого сносит крышу. Алиса умылась холодной водой, посмотрела в зеркало. Глаза у нее были красные от слез, но на губах блуждала та самая улыбка, которую она не узнавала — мягкая, рассеянная, счастливая. Улыбка женщины, которая сделала выбор.

Она вернулась в комнату и подошла к окну. За стеклом расстилался все тот же серый ноябрьский город. Серое небо, серые панельки, серый асфальт, по которому ползли редкие машины. Вся эта бесконечная серость, которая давила на нее годами, вдруг показалась ей не такой уж и безнадежной. Потому что где-то за этой пеленой дождя был он — человек, который ждал ее в другом сером месте, но при этом умудрялся окрашивать ее мир в цвета, которые она забыла. Просто своим голосом. Просто своим существованием.

Она взяла ноутбук, снова открыла его, но не стала писать. Вместо этого она открыла то самое фото Антона — размытое, с серой стеной и краем татуировки. Теперь оно было другим. Она слышала его голос, пока смотрела в эти карие глаза, и это делало изображение почти живым. Ей казалось, что он вот-вот заговорит, что его губы шевельнутся, что он снова назовет ее своей нежной.

По щеке скатилась еще одна слеза, но она не заметила.

День прошел как в тумане. Алиса не пошла на работу, сославшись на плохое самочувствие, — впервые за два года, и это было еще одним маленьким бунтом. Она бродила по квартире, то садилась, то снова вставала, не могла ни на чем сосредоточиться. К вечеру она уже знала наизусть весь разговор с Антоном, каждую паузу, каждый вдох. И чем ближе была суббота, тем сильнее она чувствовала, как внутри разгорается тот самый огонь, о котором он писал в первых сообщениях. Огонь, который она так долго прятала.