Джон Запретный – Dark Romance (страница 3)

Телефон молчал.

День третий. Вторник.

Попытка выйти из дома. Она надела огромные солнечные очки, хотя на улице моросил дождь, и огромный свитер. Ноги сами принесли её в круглосуточный супермаркет у дома. Она купила две бутылки самого дешевого красного вина и упаковку снотворного.

Дома она смешала первое со вторым. Не для того, чтобы умереть. Для того, чтобы отключиться. Чтобы перестать слышать его голос в голове. Сон, вызванный химией, был тяжелым и липким. Ей снилось, что она снова в том коридоре, но теперь она не плачет, а стоит с ножом в руке. И смеется. Она проснулась от собственного смеха в три часа ночи, вся в холодном поту. Это напугало её больше, чем слезы. Телефон молчал.

День четвертый. Среда.

День уборки и уничтожения улик. Она методично, как робот, собирала его вещи, разбросанные по квартире. Его зубная щетка в стаканчике. Она смотрела на неё минуту, потом сломала пополам и выбросила в мусорное ведро. Его футболка с логотипом Nirvana, которую она надевала, когда скучала. Она лежала на спинке стула. Анна взяла её, поднесла к лицу и глубоко вдохнула. Ткань еще хранила запах его тела — смесь стирального порошка и мускуса. Легкие обожгло сентиментальностью. Она хотела оставить её, спрятать под подушку, как раньше. Но вместо этого она взяла кухонные ножницы и начала резать. Медленно, полоска за полоской, превращая хлопок в груду бесформенного тряпья. Резать оказалось приятно. Звук разрезаемой ткани немного заглушал звон в ушах.

Потом она села на пол среди хлопковых лоскутов и впервые за эти дни зашла в социальные сети. Страница Марка. Он был онлайн 15 минут назад. Новое фото. Он и Ксюша в каком-то баре. Ксюша сидит у него на коленях, вытянув свои бесконечные загорелые ноги в сетчатых чулках. Его рука покоится на её бедре. Подпись: «Моя офигенная детка». И сотни лайков. Сотни.

Экран телефона поплыл перед глазами. Она почувствовала, как желудок скручивает в узел. Неужели у них всё было и до этого? Сколько раз он врал, говоря, что задерживается на работе? С кем он был в Крыму мыслями, когда обнимал её, Анну?

Она не плакала. Слезы кончились на третьи сутки. Теперь внутри была только выжженная пустыня. Самум.

День пятый. Четверг.

Она перестала есть. Просто забыла. Тело стало легче, движения — резче. Она подолгу стояла у окна, глядя на серую пелену дождя, и считала капли на стекле. Лицо её за эти дни изменилось кардинально. Отеки сошли, обнажив истинную структуру костей. Скулы теперь не просто угадывались — они выпирали, острые, как лезвия, придавая лицу выражение голодной, опасной грации. Глаза запали глубже, тени под ними стали цветом переспелой сливы. Губы потрескались и побледнели, потеряв всякую припухлость. Это было лицо человека, который прошел через чистилище и оставил там свою душу.

Она перестала ждать звонка. Она ждала только ночи, потому что ночью во снах она могла причинить ему боль. А наяву — нет. Наяву она была просто жалкой брошенной Анной, о которую вытерли ноги в ванной.

День шестой. Пятница.

Карина прислала голосовое сообщение. Анна включила его, надеясь услышать слова поддержки.

«Слушай, Ань, я видела, что у вас там с Марком... Ну, ты это, не кисни. Может, оно и к лучшему. Ксюха, конечно, сука та ещё, но Марка ты вечно пилила. Может, он просто мужик, ему драйв нужен. А ты слишком... сложная. Отпусти ситуацию. Забей».

Анна слушала это сообщение раз пять. Ты слишком сложная. Это была вишенка на торте её унижения. Даже лучшая подруга считала, что Марк был прав. Что Анна сама виновата в том, что он предпочел более простую, более доступную, более "офигенную детку".

Она удалила чат с Кариной. Удалила номер. Затем, не дрогнувшей рукой, заблокировала Карину везде. Это было не зло. Это была хирургическая ампутация гнилой конечности.

День седьмой. Суббота.

Ровно неделя.

Она проснулась от тишины. Той особенной тишины, когда даже холодильник перестал гудеть, а соседи сверху не топали. Анна лежала на спине, вытянувшись в струну, и смотрела в потолок. Семь дней она жила в агонии. Семь дней её тело и разум разлагались заживо.

Она встала с кровати. Ноги держали её на удивление твердо. Она подошла к зеркалу в полный рост, которое стояло в углу комнаты. Скинула с себя застиранную пижаму, оставшись полностью обнаженной.

Она смотрела на себя долго, изучающе, как патологоанатом на труп. Да, это тело больше не принадлежало Марку. На нем не было его следов — она смыла их кипятком. Оно стало еще тоньше, но в этой худобе появилась пугающая жилистость. Ключицы торчали, как рукояти ножей. Тазовые кости выпирали над плоским животом. В этом теле не осталось мягкости, способной принять удар. Только острые углы.

Она подняла взгляд к своему лицу в отражении. Волосы цвета горького шоколада, давно не мытые, тяжелыми прядями лежали на плечах, обрамляя осунувшееся лицо. Глаза — серые, холодные, как ртуть. В них не было ни слез, ни надежды. Там поселилось что-то новое. Ледяное спокойствие берсерка перед битвой.

«Ты офигенная детка», — прошептала она сама себе, растягивая губы в улыбке, которая больше напоминала оскал. Голос был хриплым от недельного молчания. Она смотрела в глаза своему отражению и впервые за семь дней видела там не жертву. Она видела женщину, которой нечего терять. А люди, которым нечего терять, способны на любую тьму.

Телефон в последний раз мигнул уведомлением. Это была реклама доставки пиццы. От Марка вестей не было. И уже никогда не будет. Но сейчас Анна поняла: ей уже не нужны его слова. Ей нужно кое-что другое. Она медленно открыла ящик комода, где под бельем лежали осколки стекла от разбитой рамки. Самый большой осколок, острый как бритва, отражал свет настольной лампы.

Семь дней траура закончились. Начинался день восьмой. И это был день рождения кого-то нового.

Пыль и пепел

Она проснулась от того, что в висках стучала кровь. Не будильник. Не лучи солнца, пробивающиеся сквозь грязные жалюзи. Именно кровь — тяжелая, густая, словно ртуть, пульсировала где-то над левым ухом, отсчитывая ритм нового дня. Восьмой день.

Анна лежала на спине, уставившись в потолок, где по-прежнему плясала тень голой ветки. Но теперь эта тень не казалась ей зловещей. Она казалась просто фактом. Частью пейзажа. Она повернула голову к окну. Серое, ватное небо октября сочилось сквозь немытое стекло, окрашивая комнату в оттенки пепла.

Тело отозвалось тупой, ноющей болью в мышцах. Семь дней, проведенных в горизонтальном аду, сделали её одновременно невесомой и свинцовой. Анна спустила ноги с кровати. Холодный пол обжёг босые ступни. Она встала и, шатаясь, прошла в ванную, не включая свет. Ей не хотелось видеть себя в ярком электричестве.

В полумраке, подсвеченная лишь синевой утра из окна кухни, она включила воду. Ледяную. На этот раз — осознанно. Она плеснула её в лицо, стирая остатки тяжелого, химического сна. Растирание кожи грубым вафельным полотенцем причиняло боль, но эта боль была отрезвляющей. Нужно на работу. Эта мысль прозвучала в голове не как мотивация, а как команда к исполнению протокола. Она должна была пойти туда еще вчера или позавчера, но сил не было. Сегодня сил тоже не было, но пустота внутри стала такой огромной, что в ней могло поместиться всё, даже унижение.

Она открыла шкаф. Вещи висели ровными рядами, пахнущие лавандовым саше. Джинсы, блузки, строгие юбки-карандаш — униформа офисного планктона. Анна вытащила черные прямые брюки и простую серую водолазку. Никаких украшений, кроме тонкой серебряной цепочки с крошечным крестиком, которую она никогда не снимала.

Процесс одевания стал актом реконструкции. Она натягивала вещи на свое изменившееся тело с удивлением, словно примеряла чужую кожу. Брюки, которые раньше сидели по фигуре, теперь висели на бедрах мешком, и ей пришлось затянуть ремень на последнюю дырку, проделанную когда-то ножницами. Водолазка облепила ключицы и острые плечи, делая её похожей на подростка, донашивающего вещи старшей сестры. Лицо в зеркале прихожей всё ещё пугало. Анна достала косметичку — засохший консилер и тюбик туши. Она не красилась, а скорее маскировала трупные пятна. Тон нанесла пальцами, грубо растирая по щекам. Тушью мазнула пару раз, чтобы хоть как-то отделить ресницы от припухших век. Губы оставила нетронутыми — они были бескровными, и помада смотрелась бы на них как издевательство.

Она накинула всё тот же черный тренч, который так и не сдала в химчистку. Запах той ночи выветрился, уступив место запаху сырой шерсти и сигаретного дыма от уличных переходов. В кармане нащупала мятую купюру и телефон. Зарядка 23%. Как и у неё самой.

Такси.

Она вызвала машину через приложение, почти не глядя на экран. «Эконом». Ей было всё равно, на чем ехать на собственную казнь. Через четыре минуты телефон звякнул: «Водитель ожидает. Белый Renault Logan».

Анна вышла из подъезда. Холодный воздух схватил её за горло, заставляя втянуть голову в плечи. Она быстро пересекла мокрый двор, лавируя между лужами, в которых плавали окурки и размокшие осенние листья. Машина стояла у арки.

Белый Logan выглядел уставшим, как и всё в этом городе. На переднем бампере красовалась глубокая царапина, замазанная дешевой краской из баллончика, не совпадающей по тону. Анна дернула заднюю дверь и нырнула в салон, пахнущий ароматизатором «Ёлочка» с запахом хвои, смешанным с прогорклым табачным дымом. Салон был серым, тканевым, с въевшимися пятнами на сиденьях. На полу валялась скомканная обертка от шоколадного батончика.