Джон Запретный – Dark Romance (страница 11)

Страница Марка в соцсетях открывалась теперь раз в день, а то и реже. Однажды она поймала себя на том, что пролистнула его фото, даже не всмотревшись. Он стал частью фона, как старая афиша на столбе. А вот чат с Димой она проверяла постоянно. Их переписка стала ежедневным ритуалом. Он присылал фото питерских дворов-колодцев, смешные истории про местных бизнесменов, жаловался на гостиничную еду. Она отправляла ему фото своих кулинарных экспериментов и короткие голосовые сообщения, где смеялась над своими провалами (кекс, который не поднялся, печенье, которое превратилось в угли).

На четвертый день его командировки они созвонились по видео.

Анна долго смотрела на экран, где высвечивалось «Дима звонит...», и сердце колотилось где-то в горле. Она нажала «Принять» и увидела его лицо — чуть осунувшееся, с тенями под глазами, но с той же теплой улыбкой. Он сидел в гостиничном номере: за спиной виднелась незаправленная кровать, на столе — открытый ноутбук и чашка с чем-то, похожим на растворимый кофе. Волосы были взъерошены, на подбородке — легкая щетина. Он выглядел уставшим, но, увидев ее, словно засветился изнутри.

— Привет, соседка, — сказал он, и его голос, чуть искаженный динамиком, все равно обволок ее теплом. — Ты сегодня какая-то... другая. Посветлела, что ли?

— Готовлю много, — ответила она, не зная, куда деть глаза. — И сплю нормально.

— Это хорошо. Очень хорошо. — Он помолчал, разглядывая ее. — Слушай, я тут подумал... Ты не передумала насчет пекарни? Я серьезно, Анн. У тебя талант. Я в командировках столько еды перепробовал — ресторанной, пафосной. Но твоя паста... она другая. В ней душа.

Она смущенно улыбнулась и рассказала про Татьяну, про предложение. Дима слушал, не перебивая, и когда она закончила, его глаза заблестели.

— Иди. Обязательно иди. Хотя бы на пробный день. Что ты теряешь? Деньги? Заработаешь. А если понравится — может, это и есть твой путь. Я, когда бизнесы спасаю, всегда говорю: надо пробовать новое, даже если страшно. Иначе застой.

Они проговорили почти час. О Питере, о ее собеседованиях, о том, как трудно менять жизнь. Дима рассказал, что его бывшая Лера тоже когда-то хотела быть дизайнером, но пошла в юристы, потому что «стабильно», и в итоге возненавидела свою жизнь. «Может, поэтому и ушла. Потому что я напоминал ей о той, другой жизни, которую она не выбрала», — задумчиво произнес он.

Анна слушала и думала о том, как много в этом мужчине слоев. Он казался простым и надежным снаружи, но внутри у него была своя боль, свои сожаления. И он не боялся их показывать. Это было... притягательно.

Когда звонок закончился, она еще долго сидела, глядя на погасший экран. Ей не хватало его. Не хватало его присутствия в соседней квартире, его шагов за стеной, его стука в дверь. Она скучала по их молчаливым прогулкам и по тому, как он смотрел на нее, когда думал, что она не видит. В его взгляде не было похоти — было что-то более глубокое, бережное. Словно он боялся спугнуть.

На пятый день она сходила на пробный день к Татьяне. Надела фартук, встала к столу и под руководством хозяйки замесила тесто для круассанов. Руки помнили движения, которым научила бабушка, — мягко, но уверенно, чувствуя текстуру. Татьяна хвалила, и от этой простой похвалы у Анны горели щеки. Вечером она отправила Диме фото: ее руки в муке, а на заднем плане — противень с румяными круассанами. «Кажется, я нашла свое место.»

Ответ пришел быстро: «Я знал. Я в тебя верил.»

«В тебя». Не «в твои способности». В нее. Анна прижала телефон к груди и закрыла глаза.

Последний день командировки

На шестой день Дима написал, что возвращается завтра вечером. «Встретишь? Шучу. Но если серьезно, я бы хотел увидеть тебя. Может, поужинаем вместе? Я приготовлю. Ну, как приготовлю... закажу что-нибудь приличное, а ты сделаешь вид, что это шедевр.»

Она рассмеялась в голос, читая это сообщение в пустой квартире. Смех прозвучал неожиданно громко, и она сама удивилась этому звуку. Она ответила: «Договорились. Но готовить буду я. Ты заслужил домашнюю еду после гостиничной отравы.»

«Идет. Тогда до завтра, Анна.»

«До завтра, Дима.»

Она отложила телефон и подошла к окну. За стеклом темнело, зажигались огни, и где-то там, в нескольких сотнях километров, собирал чемодан человек, который за одну неделю стал для нее важнее, чем Марк за два года. Она все еще не знала, что это — дружба, благодарность или что-то большее. Но впервые за долгое время ей было интересно узнать.

А страница Марка в соцсетях так и осталась непроверенной в этот день. Анна просто забыла о ней. И это было самым верным признаком того, что она начала жить заново.

День его возвращения начался для Анны с непривычного, почти забытого чувства — волнения. Не того липкого, тошнотворного волнения, которое охватывало ее перед важными совещаниями у Сорокина или когда Марк задерживался допоздна, не отвечая на звонки. Это было другое — легкое, щекотное, словно пузырьки шампанского под кожей. Она проснулась раньше будильника, приняла душ особенно тщательно, растерла кожу скрабом до легкого румянца, вымыла голову и долго стояла перед открытым шкафом, перебирая вещи.

Что надеть? Не слишком нарядное, чтобы не выглядело так, будто она ждала свидания. Но и не домашнее, растянутое, в котором она хоронила себя прошлую неделю. В итоге выбрала мягкое платье из темно-зеленого трикотажа — простое, с длинным рукавом и круглым вырезом, которое красиво облегало ее похудевшую фигуру, но не выглядело вызывающе. Волосы оставила распущенными — они высохли естественно, легли мягкими волнами, и в них еще чувствовался кокосовый запах бальзама. Легкий макияж: тон, чтобы скрыть остатки теней под глазами, тушь и капля блеска на губы. Она смотрела в зеркало и видела женщину, которую почти забыла — ту, что умела быть красивой не для кого-то, а просто потому, что ей этого хотелось.

В течение дня она дважды перемывала полы на кухне и трижды переставляла вазу с засохшими ветками, которую в итоге выбросила, решив, что это дурной знак. За пару часов до его приезда она начала готовить. Не пасту — что-то более сложное, более личное. Она решила сделать рагу из говядины в красном вине — то самое блюдо, которое готовила бабушка по воскресеньям, когда вся семья собиралась за большим столом. Мясо томилось в духовке три часа, пропитываясь ароматами тимьяна, розмарина и чеснока, и к вечеру квартира наполнилась таким густым, домашним запахом, что у Анны защемило сердце. Это был запах детства, безопасности, любви. Всего того, чего она была лишена последние годы.

В семь часов вечера в дверь позвонили. Она вытерла руки о полотенце, поправила волосы и пошла открывать, чувствуя, как сердце бьется где-то у самого горла.

На пороге стоял Дима. В руках у него был букет — не роскошных алых роз, а скромный, но очаровательный букет из белых хризантем и веточек эвкалипта, перевязанный бечевкой. Он выглядел уставшим, но счастливым. Темные круги под глазами, легкая небритость, которая ему шла, волосы чуть влажные — видимо, успел принять душ с дороги. Одет он был просто: темные джинсы, серый свитер крупной вязки, который делал его плечи еще шире. Но в этой простоте было что-то очень правильное, очень... его.

— Привет, соседка, — сказал он, и его улыбка осветила весь лестничный пролет. — Я скучал.

Она не успела ответить — он протянул ей букет, и их пальцы соприкоснулись. Его кожа была теплой, чуть шершавой, и от этого мимолетного касания по руке Анны пробежала дрожь, которую она постаралась скрыть.

— Привет, — ответила она, принимая цветы и вдыхая их свежий, горьковато-сладкий аромат. — Проходи. Ты, наверное, голодный.

— Как волк, — признался он, входя в прихожую и снимая ботинки. — Гостиничная еда — это преступление против человечества. Я мечтал о твоей стряпне всю неделю.

Она провела его на кухню, где на плите тихо булькало рагу, а на столе уже стояли две тарелки, бокалы и открытая бутылка красного вина — та самая, которую он принес в прошлый раз. Дима остановился на пороге кухни и глубоко вдохнул, прикрыв глаза.

— Боже, Анна... Что это? Я чувствую чеснок, травы и что-то еще... волшебное.

— Бабушкино рагу, — сказала она, чувствуя, как щеки заливает румянец. — Садись, сейчас будем есть.

Он сел за стол, а она начала раскладывать еду. Мясо, томленое до состояния, когда оно распадается от прикосновения вилки, в густом, темно-рубиновом соусе, с нежным картофельным пюре, в которое она добавила сливочного масла и мускатного ореха. Рядом — свежий хлеб, который она испекла утром, с хрустящей корочкой и мягким, пористым мякишем.

Первый укус Дима сделал молча. Потом второй. Потом отложил вилку и посмотрел на нее так, словно увидел впервые.

— Анна, — его голос был серьезным, без тени привычной иронии. — Это не еда. Это... искусство. Я не шучу. Ты должна этим заниматься. Люди должны это пробовать.

Она засмеялась, смущенно отмахиваясь, но в груди разливалось тепло. Они ели и разговаривали — о его командировке, о Питере, о ее пробном дне в пекарне. Дима рассказывал, как спас от банкротства небольшую логистическую компанию, уволив половину некомпетентного руководства и внедрив новую систему учета. Говорил он увлеченно, жестикулируя, и Анна ловила себя на том, что слушает не столько содержание, сколько его голос — низкий, обволакивающий, с этими его особыми интонациями.