Джон Вердон – Не буди дьявола (страница 64)

– Да, именно.

– Хорошо, доктор Меркили. Сейчас я прочитаю вам отрывки из одного документа, который Добрый Пастырь десять лет назад разослал разным СМИ, и попрошу вас высказать свое мнение об этой личности. Вы готовы?

– Конечно.

Ведущий прочитал длинную речь об искоренении алчности “вместе с ее носителем”, “уничтожении переносчиков алчности” и очищении мира. Гурни узнал вступление к “Декларации о намерениях” Доброго Пастыря – к его манифесту.

Ведущий положил распечатку манифеста на стол.

– Что ж, доктор Меркили. Как бы вы охарактеризовали этого индивида?

– Простыми словами? Очень рассудительный, но при этом очень эмоциональный.

– Пожалуйста, подробнее.

– Много неровностей, много стилей, много настроений.

– Вы имеете в виду, у него несколько личностей?

– Нет, что вы, такого расстройства нет. Это глупо, это только в книгах и фильмах бывает.

– Да, но вы сказали…

– У него меняется интонация. Сначала одна, потом другая, потом третья. Это психически неустойчивый человек.

– Насколько я вас понял, такого человека можно назвать опасным?

– Да, конечно. Он же убил шестерых человек, так?

– Действительно. И последний вопрос. Как вы думаете, он все еще на свободе, затаился в тени?

Доктор Меркили ответил не сразу:

– Скажем так, если он на свободе, то готов поспорить, что прямо сейчас он смотрит эту передачу. Смотрит и размышляет.

– Размышляет? – ведущий сделал паузу, как будто ошеломленный этой мыслью. – Да уж, страшно подумать. Убийца живет среди нас. В этот самый момент убийца, возможно, размышляет, что делать дальше.

Он сделал глубокий вдох, словно пытаясь успокоиться. Камера была направлена на него. Наконец он объявил:

– Сейчас мы прервемся и прослушаем несколько важных объявлений…

Гурни схватил мышку и поскорее выключил звук – мгновенная реакция на рекламу.

Мадлен посмотрела на него.

– Мы до сих пор не увидели Ким, а у меня уже терпение на пределе.

– У меня тоже, – сказал Гурни. – Но я должен, по крайней мере, посмотреть интервью Ким с Рут Блум.

– Я знаю, – сказала Мадлен и слегка улыбнулась.

– Что такое?

– Во всем этом есть такая глупая ирония. Когда тебя ранили, а последствия травмы не прошли так быстро, как тебе хотелось, ты ушел в свою нору. И чем меньше ты делал, тем глубже проваливался. Больно было на тебя смотреть. Бездействие тебя убивало. А теперь началось это безумие, эти опасности – и ты возвращаешься к жизни. По утрам, когда такая красота, ты сидел за завтраком и все трогал пальцем руку, проверял, как там онемевшее место, что изменилось, не стало ли хуже. И знаешь что? Ты уже неделю так не делал.

Гурни не знал, что ответить, и потому промолчал.

Между тем на экране окончилась реклама и снова появилась студия.

Гурни как раз успел включить звук, когда ведущий обратился к другому гостю программы.

– Доктор Монти Кокрелл, я так рад, что вы сегодня с нами. Вы признанный эксперт по изучению гнева. Скажите, доктор, все эти убийства Доброго Пастыря – это на самом деле что?

Кокрелл сделал драматическую паузу.

Потом ответил:

– Все очень просто. Это война. Убийства и манифест, который их объясняет, были попыткой разжечь классовую войну. Эта попытка основана на иллюзии, что можно покарать успешных людей за неудачи неудачников.

После этого ведущий и двое его гостей долгих пять минут – для телевидения целую вечность – предавались свободной дискуссии и в итоге сошлись во мнении, что порой единственная защита от таких вот вредоносных взглядов – это право на ношение оружия.

Гурни снова уменьшил звук и повернулся к Мадлен.

– Что такое? – спросила она. – Я прямо слышу, как у тебя в голове крутятся шестеренки.

– Я думал о том, что сказал этот маленький индиец.

– Что ваш убийца смотрит эту идиотскую передачу?

– Да.

– Да зачем ему это надо?

Это был риторический вопрос, и Гурни не стал отвечать.

Через пять мучительных минут наконец началось интервью Ким с Рут Блум. Они сидели напротив друг друга за столом на веранде. День был солнечный, и на обеих были легкие куртки на молнии.

Рут Блум была грузной женщиной средних лет. Черты ее лица будто отвисли под тяжестью горя. Прическа показалась Гурни поразительно нелепой – взъерошенная копна золотисто-каштановых кудряшек, словно йоркширский терьер на голове.

– Он был лучшим человеком на свете. – Рут Блум помолчала, словно давая Ким возможность оценить всю глубину этой правды. – Такой сердечный, добрый… все время старался сделать как лучше, все время хотел стать лучше сам. Вы замечали, что лучшие люди на земле всегда стараются сделать как лучше? И Гарольд был такой.

У Ким задрожал голос:

– Наверное, потерять его – это было страшное испытание.

– Врач сказал мне пить антидепрессанты. Антидепрессанты! – повторила она так, словно совета неуместнее нельзя было себе представить.

– За эти годы что-нибудь изменилось?

– И да, и нет. Я до сих пор плачу.

– Но вы продолжаете жить.

– Да.

– Вы узнали о жизни что-нибудь, чего не знали до убийства вашего мужа?

– Я узнала, насколько все временно. Я привыкла думать, что то, что у меня есть, будет всегда, что Гарольд будет всегда, что я никогда не потеряю ничего важного. Глупо так думать, но я думала. А на самом деле, если мы проживем достаточно долго, то потеряем всех.

Ким достала из кармана носовой платок и вытерла глаза.

– Как вы с ним познакомились?

– На танцах в средней школе. Следующие несколько минут Рут Блум в красках описывала свои отношения с Гарольдом, все время возвращаясь к одной теме: какой это был дар судьбы и как его отняли.

– Мы думали, так будет вечно. Но ничто не вечно, правда?

– Как вы справились?

– Прежде всего, благодаря остальным.

– Остальным?

– Мы поддерживали друг друга. Все мы потеряли любимых – по одной и той же причине. Это нас объединяло.

– Вы создали группу поддержки?

– Какое-то время мы были как одна семья. Ближе, чем многие родственники. Мы все разные, но одно нас объединяло. Как вспомню, Пол, бухгалтер, такой тихий, кажется, слова ни разу не сказал. Или Роберта – такая сильная, сильнее любого мужчины. Доктор Стерн, само здравомыслие, он умел всех успокоить. Еще там был молодой человек, который хотел открыть модный ресторан. Кто еще? Господи, конечно, Джими. Как я могла о нем забыть? Джими Брюстер всех ненавидел. Я часто думаю, что с ним стало.