Джон Вердон – Не буди дьявола (страница 66)

Мадлен выложила содержимое кастрюльки в миску и отнесла на стол.

– Я не помню.

– Ты подробно описала ту сцену: как за человеком шли убийцы, как он вошел в церковь, а потом вышел, но они не могли его узнать, потому что все, кто выходил из церкви, были в черных плащах и с черными зонтами. Что случилось потом?

– Я думаю, он спасся. Не могли же снайперы всех перестрелять.

– Хм.

– Что не так?

– А если они всех перестреляли?

– Не перестреляли.

– Я говорю “если”. Предположим, что они перестреляли всех, потому что только так они могли быть уверены, что убили того, кого хотели. И предположим, потом пришла полиция и обнаружила все эти трупы, всех этих застреленных людей на улице. Что бы подумали копы?

– Что бы подумали копы? Даже не знаю. Может быть, что это какой-то маньяк, который убивает прихожан.

Гурни кивнул.

– Именно. Особенно, если бы в тот же день они получили письмо, где было бы сказано, что верующие – последние твари и автор намерен истребить их всех.

– Но… погоди, – во взгляде Мадлен читалось недоверие. – Ты предполагаешь, что Добрый Пастырь убил всех этих людей, потому что не мог точно определить, кто его настоящая цель? И что он просто стрелял в людей, которые ехали на машине определенной марки, пока не убедился, что нужный человек убит?

– Я не знаю. Но собираюсь в этом разобраться.

Мадлен покачала головой.

– Просто я не понимаю, как… – Ее прервал звонок домашнего телефона у холодильника. – Возьми ты. Это, наверное, сам знаешь кто.

Гурни взял трубку. Это и правда был он.

– Ну что, принял свой гребаный душ?

– Доброе утро, Джек.

– Получил твое письмо – следственную версию и список вопросов.

– И что?

– Твоя мысль в том, что стиль манифеста противоречит поступкам убийцы?

– Да, можно так сказать.

– Ты говоришь, медэкспертиза доказывает, что убийца – человек слишком практичный, слишком хладнокровный, чтобы думать те мысли, которые мы читаем в манифесте. Мой бедный маленький мозг правильно понял?

– Я говорю, что здесь какая-то неувязка.

– Ясно. Это интересно. Но это создает еще больше проблем.

– Почему?

– Ты говоришь, что мотив у убийцы не тот, что в манифесте.

– Да.

– Поэтому жертвы были выбраны по другой причине – не потому, что они злостные владельцы всякой роскоши, алчные ублюдки и достойны смерти?

– Да.

– Значит, этот сверхпрактичный, сверххладнокровный гений имел тайный прагматический мотив убить этих людей?

– Да.

– Ты видишь, в чем тут проблема?

– Скажи мне.

– Если настоящий мотив для выбора жертвы – это не “мерседес” стоимостью в сто тысяч долларов, тогда “мерседес” вообще неважен. Гребаное совпадение. Дэйви, сынок, ты хоть раз такое видел? Это как если бы у каждой жертвы Берни Мейдоффа[9] совершенно случайно оказалась на жопе татуировка с лепреконом. Понятно, о чем я?

– Понятно, Джек. Что-нибудь еще в моем письме тебя смущает?

– Если честно, да – другой твой вопрос. Даже три вопроса на одну и ту же тему. “Все ли убийства одинаково важны? Важна ли их последовательность? Было ли хоть одно из них следствием другого?” Какое отношение к делу имеют эти вопросы?

– Иногда я обращаю внимание на то, чего недостает. А следственная версия этого дела такова, что недостает там чертовски многого: там полно нехоженых троп, незаданных вопросов. Следствие с самого начала согласилось, что все убийства – равноправные части единой философской системы, обозначенной в манифесте. Все это приняли и потому не рассматривали эти убийства как отдельные события, которые могли иметь разные причины. Но, возможно, эти убийства не в равной степени важны и даже совершены по разным причинам. Понимаешь, Джек?

– Не сказал бы. Можно поконкретнее?

– Ты когда-нибудь видел фильм “Человек с черным зонтом”?

Джек фильма не видел и никогда о таком не слышал. Гурни пересказал ему сюжет, а затем свои недавние размышления на тему “а что, если убийцы перестреляли бы всех”?

Повисло долгое молчание. Потом Хардвик задал вопрос, который, в сущности, уже задавала Мадлен:

– Ты говоришь, первые пять убийств были ошибкой? А вот шестое наконец удалось? Что-то не понимаю. Если он профессионал, как те парни в твоем фильме, какие приметы жертвы у него были? Только роскошный “мерседес”? И он такой разъезжает по ночам, шмаляет по “мерседесам” из огроменного ствола и смотрит, что получится? Не возьму в толк.

– Я тоже. Но знаешь что? У меня появляется такое чувство, что я уже где-то в радиусе трамвайной остановки, хоть и не знаю точно от чего.

– Не знаешь точно? Может, ты хотел сказать, что не знаешь ни хрена?

– Смотри на это позитивнее, Джек.

– Еще одна мудрость из твоих уст, Шерлок, и меня вырвет.

– Всего одна. Агенту Трауту не дает покоя тот факт, что у меня был незаконный доступ к секретной информации. Будь осторожнее, Джек.

– К черту Траута. Тебе подгрести еще какого-нибудь секретного дерьма?

– Раз уж ты спрашиваешь, не напал пока на след Эмилио Коразона?

– Пока нет. Это какой-то человек-невидимка.

В 8:45 Мадлен уехала на работу в клинику. Дождь не прекращался.

Гурни сел за компьютер, нашел свое письмо Хардвику и прошелся по списку вопросов, остановившись на таком: “Почему убийства совершены именно в это время, весной 2000 года?” Чем больше он укреплялся в мысли, что убийства имели прагматический мотив, тем важнее становилось время их совершения.

Убийства, совершенные сумасшедшими ради великой миссии, обычно принимают одну из двух форм. Первая – “Большой взрыв”: убийца врывается в толпу на почте или в мечети и открывает огонь, сам не надеясь уцелеть. В девяноста девяти случаях из ста эти ребята (всегда мужчины), перестреляв всех, убивают и себя. Но есть и другой тип убийц – те сочатся желчью по десять-двадцать лет. Раз в год или два они простреливают кому-нибудь голову или посылают по почте бомбу, при этом себя самих убивать не торопятся.

Но Добрый Пастырь не подходил ни под одну из этих категорий. В его действиях было непоколебимое хладнокровие, отсутствие эмоций, совершенство замысла и исполнения. Вот о чем думал Гурни в 9:15, когда опять зазвонил телефон.

И вновь это был Хардвик, только голос его звучал гораздо мрачнее.

– Не знаю, от чего ты там в трамвайной остановке, но теперь все еще гаже. Рути Блум найдена мертвой.

Первое, о чем подумал Гурни – и его чуть не стошнило, – что ей прострелили голову, как десять лет назад ее мужу. В голове возникла жуткая картинка: “йоркширский терьер” у нее на голове превратился в месиво из крови и мозгов.

– Господи! Где? Как!

– В собственном доме. Ножом для колки льда – в сердце.

– Что?

– Это ты удивился или не расслышал?

– Ножом для льда?

– Один удар, снизу вверх, под грудиной.