Джон Вердон – Не буди дьявола (страница 60)

Желание Траута уличить его в преступном доступе к украденным материалам было столь явным, что Гурни чуть не рассмеялся ему в лицо. Затем Траут добавил:

– Возможно, все последние десять лет я слишком плотно занимался этим делом. А у вас незамыленный взгляд. Что, по-вашему, я упустил?

– Как насчет того обстоятельства, что вы построили очень большую гипотезу на очень скудных фактах?

– Именно этим и отличается искусство построения следственной версии.

– А также бред шизофреника.

– Дэйв, – Холденфилд предостерегающе подняла руку.

– Прошу прощения. Но я боюсь, как бы дело, вошедшее в анналы судебной психологии, не оказалось огромным мыльным пузырем. Манифест, детали убийств, профиль преступника, медийный миф, народная интерпретация, академические теории – все это льет воду на одну мельницу, дополняет одну и ту же историю, шлифует ее, превращая в незыблемую истину. Беда лишь в том, что эта незыблемая истина не подкрепляется серьезными фактами.

– Кроме, разумеется, – резко сказала Холденфилд, – двух первых пунктов, о которых вы упомянули. Манифест и детали убийств – куда уж серьезнее.

– Но что, если детали преступлений и манифест были продуманы таким образом, чтобы подкреплять друг друга? Что, если убийца вдвое умнее, чем о нем думают? Что, если все эти десять лет он до колик смеялся над агентом Траутом и его командой?

Взгляд Траута стал жестче:

– Вы сказали, что читали профиль?

Гурни усмехнулся:

– По-вашему, это доказывает, что я имел доступ к вашим драгоценным данным? Но я этого не говорил. Я упомянул профиль, но я не сказал, что его читал. Позвольте мне немного пофантазировать. Бьюсь об заклад, профиль пытается объяснить, как преступник может вести себя одновременно рационально и иррационально, взвешенно и безумно, как атеист и как проповедник. Я недалек от истины?

Траут испустил нетерпеливый вздох:

– Не буду комментировать.

– Беда в том, что вы решили, будто в манифесте преступник излагает свои подлинные мысли, потому что он подтверждает ваши предположения. Манифест подтвердил ваши собственные гипотезы. И вам никогда не приходило в голову, что манифест – это розыгрыш, что вас дурачат. Добрый Пастырь уверял вас, будто ваши выводы верны. И вы, конечно же, ему поверили.

Траут покачал головой, понапрасну силясь изобразить огорчение.

– Боюсь, что мы с вами по разные стороны баррикад. А я, зная о вашем прошлом, думал, что мы на одной стороне.

– Как мило. Вот только далековато от реальности.

И снова грустное покачивание головой.

– В деле Доброго Пастыря ФБР преследовало одну цель – как и во всех делах, и такую цель должен преследовать каждый честный сотрудник правоохранительных органов в любом расследовании – узнать правду. Если мы верны ценностям своей профессии, мы должны быть на одной стороне.

– Вы в это верите?

– Это основа нашей профессии.

– Послушайте, Траут, я в органах так же долго, как и вы, а то и дольше. Вы сейчас говорите с копом, а не с членом, прости господи, “Ротари-клуба”. Разумеется, цель расследования – узнать правду. Если только не появляется какой-нибудь другой цели. В большинстве случаев правды мы так и не узнаем. Если очень повезет, то приходим к удовлетворительным выводам. К правдоподобной гипотезе. Которая может убедить людей. И вы, черт побери, прекрасно знаете, как устроена полицейская система: в реальности поиск правды и справедливости не вознаграждается. Вознаграждаются удовлетворительные выводы. В душе отдельно взятый коп может сколько угодно стремиться к правде. Но наградят его, если он сумеет объяснить факты. Передайте окружному прокурору преступника, лучше вместе со связным рассказом о составе преступления и мотивах, а еще лучше с подписанным признанием в убийстве – вот чего ждут от копов. – Траут закатил глаза, потом посмотрел на часы. – Главное, – Гурни подался вперед, – у вас есть связный рассказ. В каком-то смысле, есть даже подписанное признание – манифест. Конечно, не обошлось без ложки дегтя: преступник-то ускользнул. Ну да что с того. У вас есть его профиль. Есть его подробная декларация о намерениях. Есть шесть убийств, детали которых согласуются с тем, что вы и ваш отдел изучения поведения знаете о Добром Пастыре. Хорошая работа, логичные выводы. Связно, профессионально, обоснованно.

– Что же именно вас в этом не устраивает?

– Если только у вас нет улик, которых вы не раскрывали, все ваши выводы основаны на домыслах. Впрочем, я надеюсь, что неправ. Скажите, ведь у вас в архивах есть неизвестные никому материалы?

– Это полная бессмыслица, Гурни. И у меня нет времени. С вашего позволения…

– Задайте себе два вопроса, Траут. Во-первых, какую гипотезу вы бы выдвинули, если бы не было никакого манифеста? Во-вторых, а что, если каждое слово в этом драгоценном документе – чушь собачья?

– Уверен, это очень интересные вопросы. Позвольте и мне напоследок кое-что у вас спросить. – Он снова поднес руки к подбородку – профессорский жест. – Учитывая, что ни ваша должность, ни иные обстоятельства не дают вам никаких полномочий на участие в расследовании, что вам могут принести эти злобные разглагольствования, помимо неприятностей?

Быть может, дело было в угрожающем взгляде Траута. Или в ухмылке на губах Дейкера, опершегося о дверной косяк. Или в напоминании о том, что у самого Гурни больше нет полицейского значка. Как бы то ни было, Гурни внезапно сказал то, чего говорить не собирался.

– Возможно, я буду вынужден принять предложение, которое до сих пор не рассматривал всерьез. Предложение о сотрудничестве от телеканала РАМ. Они хотят сделать со мной передачу.

– С вами?

– Да. Или вдохновляясь моим образом. Посмотрели мою статистику арестов.

Траут с любопытством покосился на Дейкера. Тот пожал плечами, но ничего не сказал.

– Похоже, их очень впечатлил тот факт, что у меня самый высокий процент раскрытых убийств за всю историю полиции Нью-Йорка. – Траут открыл было рот, но тут же закрыл. – Они хотят, чтобы я рассказывал о знаменитых нераскрытых делах и говорил, где, по моему мнению, следствие ошиблось. Начать хотели с дела Доброго Пастыря. И назвать программу “Лишенные правосудия”. Броское название, а?

Траут посмотрел долгим взглядом на свои сцепленные пальцы, затем снова печально покачал головой.

– Все это еще раз возвращает нас к вопросу об утечке данных, незаконном доступе к материалам, разглашении конфиденциальной информации, грубом нарушении правил, нарушении федеральных законов и законов штата. Это сулит множество серьезных неприятностей.

– Невелика цена. В конце концов, как вы сказали, главное – правосудие. Или что там, правда? Что-то подобное, да?

Траут смерил его холодным взглядом и неторопливо повторил, чеканя слова:

– Множество… серьезных… неприятностей. – Он перевел взгляд на диких кошек на каминной полке. – Цена немалая. Не хотел бы оказаться на вашем месте. Особенно сейчас. Когда вам надо разбираться с этим поджогом.

– Простите?

– Я слышал про ваш амбар.

– Как это связано с темой нашего разговора?

– Просто еще одна проблема в вашей жизни. Еще одна неприятность. – Траут опять демонстративно посмотрел на часы. – У меня уже совсем нет времени. – Он встал.

Гурни встал вслед за ним. Встала и Холденфилд.

Рот Траута расплылся в пресной улыбке:

– Еще раз спасибо, мистер Гурни, что поделились с нами своими опасениями. Дейкер проводит вас до вашей машины. – Он повернулся к Холденфилд. – Не могли бы вы остаться на пару минут? Надо кое-что с вами обсудить.

– Конечно, – она встала между Траутом и Гурни и протянула руку. – Рада была тебя видеть. Надеюсь, ты потом расскажешь мне подробнее о происшествии с амбаром. Я ничего не знала.

Пожимая ее руку, Гурни почувствовал, как к ладони его прижалась свернутая бумажка. Он взял ее и незаметно спрятал.

Дейкер в это время наблюдал за ним, но, похоже, ничего не заметил. Он показал на парадную дверь:

– Нам пора.

Гурни достал записку из кармана, лишь когда сел в машину и завел мотор, а “кавасаки” Дейкера исчез в лесу.

Записка была размером всего два дюйма. В ней было всего одно предложение: “Жди меня в Бранвиле в «Орлином гнезде»”.

Гурни ни разу не был в “Орлином гнезде”. Он слышал, что это новый ресторан – еще одно творение местного натужного возрождения, еще одна попытка сделать из захолустной трущобы прелестную деревушку. Расположен он был довольно удобно – по дороге.

Главная улица Бранвиля пролегала по дну долины, рядом с живописной рекой. Ей одной поселок и был обязан каким-никаким шармом, равно как и разрушительными наводнениями. Дорога, соединявшая Бранвиль с автострадой, петляя, спускалась по холмам и соединялась с главной улицей совсем недалеко от “Орлиного гнезда”. Хотя был почти полдень, только один из дюжины столов был занят. Гурни сел за столик для двоих у окна с эркером, выходившего на улицу, и заказал – что было для него необычно – “кровавую Мэри”. И даже несколько минут спустя, когда официантка ее принесла, он все еще удивлялся своему выбору.

Заведение не поскупилось, дали большой стакан. И вкус был таким, как Гурни и хотел. Он удовлетворенно улыбнулся – тоже редкость в последние месяцы. Затем стал медленно пить и к двенадцати пятнадцати осушил стакан.

В 12:16 в ресторан вошла Ребекка и тут же села к нему за столик.

– Надеюсь, ты не очень долго ждал. – Она улыбнулась, но от этого стало еще заметнее, как напряжены уголки рта. Вся на взводе, все под контролем.