Джон Тревин – Наставник. Учитель Цесаревича Алексея Романова. Дневники и воспоминания Чарльза Гиббса (страница 67)

Когда разразилась война в 1914 году, я был в отпуске. Две недели спустя я получил телеграмму, где говорилось, что Царская Семья останется в Царском Селе на неопределенное время и что мое присутствие желательно. Последовало длительное путешествие через Норвегию, Швецию и Финляндию. По совпадению Великий Князь Михаил Александрович и его охрана находились в том же поезде. Позже мне довелось встретиться с ним в Ставке. Но в то время я никогда не видел его прежде, так как Великий Князь несколько лет был вынужден жить за границей. Теперь все было прощено, и он спешил домой предложить свои услуги. С этого момента жизнь всех нас очень сильно изменилась. С одной стороны, она стала более наполненной, и все были безумно заняты. У Императора стало намного больше официальных обязанностей. Казалось, что у Него вообще не было свободного времени, и даже часы, когда Он занимался физическими упражнениями, были сокращены — неслыханное дело. Императрица занималась весь день своей работой в Красном Кресте, и Ее переписка стала более интенсивной. Она и две старшие Великие Княжны прошли курсы и стали квалифицированными сестрами милосердия, и с тех пор униформа медсестер стала Их обычным нарядом. Цесаревич перестал носить морскую форму, которую обычно носил и стал носить форму простого солдата, сшитую точно по его размеру. Только две младшие Великие Княжны носили обычную одежду, и, так как мы уже привыкли к новому порядку вещей, я помню, что очень скоро стало казаться, что Их «туалеты» выглядят ужасно не к месту, хотя они были простыми, как всегда. У каждой из двух старших и двух младших княжон был свой лазарет, который стал центром Их мира. И нагрузка Их постоянно росла. В некотором отношении пострадали уроки, но опыт Их деятельности был настолько жизненно важным, что эта жертва, конечно же, имела смысл. Таким образом, спокойно прошел один год. Потом наступили ужасные дни осени 1915 года, когда Русская армия отступала и была практически сметена. Из миллионов солдат, дислоцированных между Белым и Черным морями, осталось всего несколько тысяч. Попав в эту ситуацию, Император решил взять на себя обязанности главнокомандующего. Отступление было остановлено. Войска окопались, и были созданы новые рубежи обороны.

Таким образом, Император делил свою жизнь между Ставкой и Царским Селом. Но Ставка требовала все больше времени. Кроме своего кругосветного путешествия, Император никогда не отлучался так надолго из дома. Он находился под пристальным вниманием со стороны многих людей, но тем не менее пронзительно ощущал свою изоляцию. В конце концов, Император отказался возвращаться в Ставку без Цесаревича — для того, чтобы рядом с ним был хотя бы один близкий человек. Императрица во многом против своей воли пошла на уступки. На следующий год было заключено семейное соглашение о том, что Цесаревичу следует позволить путешествовать, чтобы поддерживать Императора. Этот визит доставил такое удовольствие Его родителю, что в следующий раз, когда Император должен был возвращаться в Ставку, Он настоял на том, чтобы взять мальчика с собой. Императрица протестовала, но постепенно осознала, что Император очень страдал от своего одиночества. Однако Она поставила одно условие, немедленно принятое Императором, — Алексей Николаевич должен продолжить свои занятия так же, как дома. «Школа» Цесаревича стала одной из неотъемлемых черт Ставки. Персонал нашей «школы» был очень маленький и состоял всего из трех человек. Все были очень дружелюбные и веселые. Как говорил Цесаревич, ему тут нравилось намного больше. Император видимым образом почувствовал величайшее облегчение благодаря своему новому окружению, и мы иногда даже сидели в Его кабинете, когда Он работал. Если Он ожидал прихода кого-либо, в этом случае мы быстро выходили в прилегающую к кабинету спальню, которую Он и Цесаревич делили на двоих. У каждого были какие-то свои пристрастия. У Императрицы была привычка прочитывать вечернее молитвенное правило, когда Цесаревич был уже в постели под одеялом и готов заснуть. И вот эту часть вечерней жизни Император оставил неизменной. Для этого Он каждый вечер возвращался в спальню из своего кабинета. Пока мы сидели там взаперти, мы читали или разговаривали или иногда играли с кошкой.

С утра до вечера Император был занят. Из всего персонала Ставки, находившегося там в тот момент, наиболее близким Ему был генерал Алексеев. Очень мало людей в Ставке имели хоть какие-то иллюзии по поводу роли Императора. Он никогда не был силен в тактике, но тем не менее Его заслуги признавались. Его добродушие в сочетании с Его властью и престижем играли важную роль, и когда Его выманили обманным путем из официальной резиденции, было уже слишком поздно, чтобы предотвратить отречение от престола и грядущие за этим события […].

Император был наделен потрясающей памятью. Лицо, имя, однажды увиденное или услышанное, никогда больше уже не забывалось. В Ставке часто происходили подобные сцены: когда какой-либо офицер приезжал с докладом, он получал приглашение на ланч. Затем все гости выстраивались в одну длинную линию, наступал период ожидания, когда Он размышлял, что Он скажет, и очень переживал, когда забывал сказать то, что намеревался. Даже в такие трудные времена Император оставался верен себе. Что ему оставалось сказать? Неужели Император помнит? Неужели такие вопросы волнуют Его ум? Потом открывалась дверь Императорского кабинета, и Он выходил с каким-нибудь министром, который занимал первое место в череде ожидающих гостей. Его Величество начинал прохаживаться вдоль строя, пожимая руки всем присутствующим, глядя им прямо в лицо своими голубыми глазами, при этом обращаясь к каждому по имени, а не по фамилии. Это звучало как Николай Николаевич или Иван Степанович, в зависимости от ситуации. Он расспрашивал все о его полке со знанием такого множества деталей, как будто Он покинул этот полк день назад, а не десять лет назад. Подобный дар имел только Император, и никто из Его детей не мог сравниться с ним.

После того как Император стал Верховным Главнокомандующим, все более настойчиво слышался предательский шепот. Эти сплетни распространялись врагами России и Союзниками, быстро укоренились в самых неожиданных местах и, конечно же, действовали как мина замедленного действия для положения Императора и Его власти, сильно ослабляя императорскую власть. Таким образом, сопротивление Союзников переросло в банальную вражду. Как у человека и как у Императора у него не было никаких особенных недостатков. Но даже если у Императора Николая II и могли быть какие-то недостатки, Он никогда не делал ничего бесчестного, потому что прежде всего был честным, прямым и откровенным человеком.

Его личные симпатии были на стороне Союзников. Он всем сердцем их поддерживал. И Он, и Императрица имели родственников с обеих сторон. Император настолько остро чувствовал ненормальность этого положения, что Их Величества добровольно отказались от общения с Их родственниками с вражеской стороны. Императрица особенно остро чувствовала свое отчуждение, но именно по этой причине Она строго придерживалась правил. Слухи о предательстве были самым позорным пятном на их деятельности. Императора эти слухи сердили больше всего. После того, как Его выманили обманным путем из резиденции, и мы впервые увиделись снова, Он буквально набросился на меня, так как именно со стороны англичан получил самые жесткие удары. Он осознавал, что должен пострадать от революционеров своей страны, но удары со стороны Англии, которой Он искренне симпатизировал, буквально выбивали почву у Него из-под ног.

Идея революции и обсуждение всех ее аспектов постепенно стали общей темой для дискуссий. Мало-помалу разговоры эти появились почти везде. Я часто удивлялся, слушая людей, которые потеряли все в этой революции. Для них размышления о революции были интеллектуальной игрой. Впоследствии революция пришла неожиданно, разрушительным образом. Это было как неожиданная смерть человека, который годами болел, и смерть его представлялась уже совершенно невероятным событием, так как казалось, что он будет болеть вечно. Потом, после возбуждения и напряжения, воцарилось скучное спокойствие. Императрица и Царская Семья, казалось, стали обыкновенными людьми. Император отсутствовал и находился в Ставке. Сразу же стали заметны перемены во Дворце. Даже слуги стали другими. Появилось ощущение одиночества. Теперь уже больше никто не приходил из внешнего мира и не выходил наружу. Пульс жизни остановился. Конечно же, это было грустно. Наступило печальное время для всех. Все Дети были больны, и Императрица чувствовала себя абсолютно изможденной. Сам Император находился тогда в Ставке. Потом произошло последнее возвращение в Царское Село. Как сильно оно отличалось от того, когда мы вернулись домой на Рождество несколькими месяцами раньше. С приездом Императора Дворец был закрыт. Их дом, который Они так сильно любили, стал для них тюрьмой. Затем Они поехали в ссылку в Тобольск, в маленький сибирский город, где до них жили тысячи ссыльных. Как это ни странно, Тобольск оказался приятным маленьким городком. Он удобно расположен в хорошем месте и наполнен причудливыми церквями и людьми, потомками тех ссыльных, которые были приговорены к ссылке предшественниками Царя. Еда и деликатесы, приносившиеся в виде подарка, вносили разнообразие в сравнительно простой стол, который стал правилом. Их первые надзиратели на практике оказались не такими плохим, как могло показаться сначала. Временное правительство оказало снисхождение Царской Семье. На стенах висели картины, и даже подавалось вино. К несчастью, один ящик уронили, и бесценная жидкость разлилась, из-за чего сразу же произошло ужасное волнение. Вино! Ящики были открыты, бутылки разбиты вдребезги, и Императорское вино утекло в реку. Возможно, его немного сохранилось в доме до этого происшествия. В доме должен был быть произведен обыск, и он произошел. Один ящик вина все же благополучно был доставлен. Его спешно распаковали и драгоценные бутылки уложили в корзину. Прибыл комиссар, чтобы обыскать дом. Он с суровым видом ходил из комнаты в комнату по всему дому. За ним по пятам следовал преданный слуга, несший оставшиеся бутылки, всякий раз входя в комнату, которую только что покинул комиссар. Наконец, все были удовлетворены и удалились. Таким образом, в Тобольске Император не был лишен бокала красного вина на ланч и обед, но запас был слишком мал, чтобы подавать вино кому-то еще. Только один раз после отъезда Императора и Императрицы, в последний вечер, нас пригласили на вино и подали последнюю оставшуюся бутылку хорошего старого вина из того запаса, который уничтожили люди партии. Когда мы пили это вино, мы услышали шаги коменданта в коридоре, шпионившего за нами. Времени хватило только на то, чтобы когда он вошел, спрятать бутылку и наши стаканы под стол, покрытый длинной скатертью. Комендант озадаченно осмотрел комнату. При этом он выглядел очень комично. И мы немедленно почувствовали себя мальчишками, которых застали за шалостью в школе. Ситуация была настолько смехотворная, что, когда мы встретились глазами друг с другом, не могли более сдерживаться и разразились диким приступом неконтролируемого смеха. Комендант стал еще более загадочным, чем обычно, и не знал, что ему делать. Но поскольку смех редко сопутствует заговору, он покинул комнату и ушел.