Джон Тревин – Наставник. Учитель Цесаревича Алексея Романова. Дневники и воспоминания Чарльза Гиббса (страница 44)
Моя жена и я шлем Вам наилучшие пожелания и надеемся, что Вы чувствуете себя хорошо.
Ваш Пьер Жильяр.
Напишите мне в любом случае, чтобы подтвердить получение письма и сообщить новости о Вашем здоровье».
Во время этого отпуска Гиббс, помнивший о желании своего отца, словно вернулся на тридцать лет назад. Он по-прежнему думал, что мог бы стать англиканским священником, но, частично прослушав необходимый для принятия сана курс в колледже св. Стефана в Оксфорде в течение зимнего семестра 1928 года и зимнего триместра 1929 года, понял, что у него нет большого желания продолжать занятия. После окончания триместра он планировал возвратиться в Китай через Австралию, совершив длительное путешествие. К этому периоду относится его письмо сербскому посланнику в Лондон[319]. Он писал его, находясь в доме своей сестры[320] в Ле Марстон[321], около Бирмингема:
«Ле Марстон, дом викария,
близ Бирмингема,
1 июля, 1929.
Ваше превосходительство,
Как я уже сообщал Вам на прошлой неделе, ранее я состоял на службе при русском Императорском дворе в качестве наставника и гувернера Цесаревича. После убийства моего ученика я находился на службе в Британской дипломатической миссии (временно), а затем получил место в Китайской морской таможне, при которой состою и теперь.
Прежде чем отправиться на родину в отпуск, я имел возможность посетить Пекин и увидеть место, где были погребены тела членов русской Императорской Семьи, найденные в Сибири и перевезенные в Пекин в 1919 г[322].
Минувшей зимой, находясь в Китае, Гиббс посетил Пекин, чтобы увидеть могилы членов Императорской фамилии, чьи тела были перевезены из Сибири. Романовы были сосланы в маленький город Алапаевск на северном Урале, жители которого в основном занимались горными разработками. В июле 1918 года, в ночь после расстрела семьи Николая II в Екатеринбурге, большевики вывезли своих пленников в лес в восьми милях от Алапаевска. Одного из них застрелили, остальных избили прикладами, а затем сбросили всех в заброшенную шахту. Белые войска нашли тела, которые генерал Дитерихс перевез в Пекин[323], после того как район был эвакуирован.
Продолжая свое письмо сербскому посланнику, Гиббс описывает все, что он увидел в склепе, где покоились останки Алапаевских мучеников:
«Девять гробов[324] поставили в склепе кладбищенской церкви, стоявшей в некотором отдалении от стен Северного города [Пекина], приблизительно в пятнадцати минутах езды на рикше от здания Русской миссии, которое находится за городскими стенами в самом удаленном районе северо-восточной части Пекина. Как я понял, сначала тела поместили в простые прямоугольные гробы, а затем переложили в обычные шестиугольные. Такие гробы часто можно видеть на русских похоронах, и их легко отличить от других, благодаря надежно прикрепленным к ним маленьким латунным пластинам. Ниже привожу имена членов Императорской фамилии, останки которых покоятся в этом склепе:
Его Императорское Высочество Великий Князь Сергей Михайлович,
Его Высочество князь Иоанн Константинович,
Его Высочество князь Игорь Константинович,
Его Высочество князь Палей[325].
В склепе также стояли и гробы с телами людей, состоявших при них[326]. К сожалению, у меня затерялись записи, сделанные в то время, и я вынужден полагаться на свою память, в которой остались имена только главных лиц. Во время визита у меня был разговор с русским архиепископом Иннокентием[327], образованным человеком средних лет, который является главой Русской миссии в Пекине [неразборчиво]. Он попросил меня, чтобы я по прибытии в Европу упомянул об этих обстоятельствах в разговоре с теми, кто знает обо всех событиях. Плохое самочувствие помешало мне предпринять немедленные шаги. Но мне удалось осуществить задуманное, хоть и с большой задержкой. Благодаря доброте отца Финса Клинтона я смог связаться с Вашим превосходительством. Мой медицинский консультант рекомендовал мне продолжить морское путешествие, в которое я и отправляюсь через несколько дней — в Австралию, а затем обратно в Китай. В данных обстоятельствах могу ли я предложить Вам, чтобы архиепископ лично занялся уточнением деталей по данному вопросу, и, когда будет получено больше надежных сведений, он сможет немедленно принять необходимые меры.
Однако перед тем как запечатать это письмо, мне бы хотелось выразить Вам глубокую благодарность за Ваше участие и внимание, с которым Ваше превосходительство выслушал мою историю, и обещание помочь в моем деле.
Честь имею быть
верным слугой Вашего превосходительства».
Уже находясь в плавании, Гиббс написал письмо архиепископу Иннокентию, где сообщил о своей встрече с посланником Сербии:
«В море, 18 июля 1929.
Ваше Высокопреосвященство, господин архиепископ,
Лишь к концу моего визита в Англию мне представилась возможность выполнить просьбу Вашей светлости и обратиться к Русской миссии в Пекине. Я добился переговоров с Его превосходительством посланником Сербии и по его просьбе написал краткий отчет на основе всех имеющихся у меня сведений. Я сделал копию своего письма, в котором описывал нынешнее положение дел. Посланник отнесся к моему делу с большим вниманием и участием, пообещав помощь от себя и других неравнодушных людей, которые, однако, также находятся в весьма стесненных обстоятельствах.
Поскольку мой отъезд был неизбежен, я заверил Его превосходительство, что такое же письмо ранее получил и архиепископ.
С высочайшей признательностью и наилучшими пожеланиями. Прошу принять выражение моей благодарности. Ч. С. Гиббс».
Как объяснял Гиббс, пожилой архиепископ Иннокентий, глава Русской духовной миссии в Пекине, был более других озабочен этим вопросом, но ему не хватало денежных средств, чтобы сделать все необходимое. Здание церкви и крыша нуждались в ремонте, также следовало назначить постоянного священника, который бы проводил заупокойные службы. Вот что послужило причиной обращения Гиббса к сербскому посланнику в Лондоне, обещавшему сделать все, что сможет, притом что «неравнодушные люди находились в весьма стесненных обстоятельствах».
Позже тела некоторых членов Царской Семьи были перевезены из Пекина в Иерусалим и захоронены там с почестями[328].
Глава XXIII
Отец Николай
Архимандрит Николай (Гиббс).
Тем временем Георгий, живший в Австралии, сначала увлеченно работал на овцеводческих фермах и пастбищах, а затем стал страховым агентом в Квинсленде. В 1931 году он решил поехать в Англию. Гиббс в это время также был в Англии, где проводил отпуск. Он навестил Георгия, обосновавшегося на плодоводческой ферме в графстве Кент у хорошо известной ему деревни Стормаут, расположенной между городами Дилом и Кентербери. Служба Гиббса в морской таможне подходила к концу, однако меньше года спустя в Маньчжурию[329] вторглись японцы, и ему пришлось выйти в отставку раньше срока. Именно тогда Гиббс начал интересоваться религией и всерьез подумывать о том, чтобы стать священником Русской Православной Церкви. Так, в Манчжоули он переводил богослужебные книги на английский язык. Чтобы понять, насколько твердо его решение, Гиббс провел год в синтоистских монастырях в Японии[330]. Этот опыт не заставил его передумать, и 25 апреля 1934 года в возрасте пятидесяти восьми лет он принял Православие. При крещении Гиббс взял имя Алексей в честь Царевича. Позже архиепископ Камчатский и Петропавловский Нестор, впоследствии митрополит Харбинский и Маньчжурский[331], постриг его в монахи, затем он был рукоположен в диаконы, а затем — в священники. Он взял новое имя и стал отцом Николаем в честь царя Николая II. Так началась вторая половина его жизни. В письме, написанном в двух частях (23 и 31 марта 1935 года, н. с.), Гиббс рассказал своей сестре обо всех последних событиях:
«Моя дорогая Уинифред,
Только что получил твое письмо от 3 марта. Я был под таким впечатлением, что поспешил ответить тебе на письмо от 28 декабря. […] Ты все еще называешь меня Алексеем, хотя я уже перестал им быть, но я начну рассказ сначала, и тогда ты узнаешь, что произошло.
Я принял монашество 15 декабря 1934 года [все даты даны по новому стилю] После всенощной церковь была переполнена. Мне не доводилось видеть такого со дня похорон епископа Иннокентия[332]. Но перед началом церемонии меня отвели в западную часть церкви и оставили в нише, спрятанной за занавеской, откуда никто меня не видел. У меня была свеча. Потом мне дали текст, чтобы я смог следить за всенощной. Меня охранял наш монастырский алтарник в облачении, который вполне успешно избавлялся от всех, кто заглядывал в мою импровизированную келью. Я был одет в саван, длинную белую рубашку, закрывающую все тело от шеи до пяток. Под ней на мне было только белье, а на ногах (вообще-то я должен был стоять босиком) пара носок и какие-то старые тапочки. И пока я ждал, когда ко мне подойдет процессия из алтаря, я даже надел свою большую шубу. В противном случае, стоя в такой легкой одежде, я бы дрожал от холода и страха. Сквозь занавески до меня доносились звуки службы, и, таким образом, я мог следить за основными ее частями. Что-то уже было пропето, и потом читалось Евангелие. Затем довольно долго я слушал благодарственные молитвы Богу за Его дары. И тогда я понял, что время почти пришло. Я, скорее, почувствовал, нежели услышал, что процессия движется по церкви в мою сторону: это шли монахи, чтобы меня забрать. Процессию возглавляли три харбинских архимандрита[333]. Впереди всех шел архимандрит Ювеналий[334] (который был посвящен в епископы Туркестана, но не мог туда уехать, поэтому находился здесь, в Харбине). В руках архимандрит держал большой деревянный крест и свечу. Другие архимандриты и монахи также несли по одной свече. Однако я не видел ничего, так как вступающему в монашеский чин следует смотреть в пол, не отрывая глаз. Кроме того, я был накрыт мантиями других монахов. Когда процессия подошла ко мне, я положил земной поклон, и меня немедленно накрыли мантиями два других архимандрита, шедшие за архимандритом Ювеналием, настоятелем монастыря в Харбине. Это монастырь Казанской Божией Матери[335]. Затем процессия повернула вспять, уводя меня назад к алтарю. Все монахи были в черных рясах и мантиях, с четками, и каждый из них держал в левой руке по тонкой свече. Вступающий в монашеский чин ползет под мантиями, согнувшись в три погибели, хор продолжает петь, и под эти заунывные песнопения мою голову наклонили так, что она оказалась на уровне пояса. В самой западной части храма мы остановились. Я встал на колени и склонился в земном поклоне. Потом я снова встал на ноги, и процессия продолжила свой путь. Давление толпы было настолько велико, что процессия едва могла двигаться через нее. Я даже чувствовал, как она колышется из стороны в сторону, но на самом деле я едва мог видеть выложенный плиткой пол, к которому была склонена моя голова. В самой середине церкви была сделана остановка, и я снова положил земной поклон. Затем мы пошли дальше и достигли наконец амвона, где я положил еще один земной поклон. Здесь мне дали тонкую свечу, при свете которой мне было достаточно хорошо видно, и я мог читать то, что мне полагалось по чинопоследованию пострижения. Стоя на самой верхней ступеньке амвона, наш архиепископ[336], поддерживаемый епископом Дмитрием (епископ Хайлара)[337], уже ожидал меня и готов был начать службу. Звучали псалмы и песнопения, потом читались длинные молитвы, а затем последовала первая серия ответов. Они касались только прошлого и настоящего: это мотивы и причины кандидата, побудившие его стать монахом. Эти мотивы разъясняются и произносятся. Затем продолжились песнопения и молитвы. После чего последовала вторая часть ответов: это уже были обеты, касающиеся будущего. Оба раза — и после первой, и после второй серии ответов — кандидат был „предупрежден“. Далее снова шли молитвы, песнопения и чтение нараспев Святого Евангелия. В этот раз исключением было то, что во время Евхаристического канона молитвы читались архиепископом, а не дьяконом или протодьяконом, как обычно. Согласие постригаемого проверяется трижды. Ему приказывают взять ножницы, которые лежат на открытом Евангелии и отдать их в руки епископа или архиепископа, как в этом случае. Постригаемый отдает ножницы и целует руку архиепископа, затем это повторяется еще два раза. На третий раз архиепископ оставляет ножницы в правой руке, а левой рукой берет прядь волос постригаемого и отрезает ее. Потом делает это в обратном направлении, выстригая на голове вступающего в монашеский чин крест. Молятся о „рабе Божием…“, произнося старое имя постригаемого, но неожиданно вместо раба Божьего „Х“ его называют рабом Божьим „Z“, и он впервые слышит свое новое святое имя. Менять имя совершенно не обязательно, но обычно это делается, чтобы подчеркнуть важность происходящих перемен и то, что он „умер для мира“. Монашеское облачение и знаки отличия по очереди благословляются архиепископом, и постриженный в монахи берет и целует каждую вещь, а затем руку архиепископа. Далее его облачают в монашеское одеяние с помощью архимандритов: сначала нагрудный крест и параманный (знак страданий Спасителя, вышитый на ткани и носимый на спине, прикрепленный к нагрудному кресту шнурами), потом обувь, ряса, четки, крест (в руке) и зажженная тонкая свеча. На этом церемония завершается. После того, как монах облачился в одежды, он может выпрямиться, а в самом конце обряда монаха благословляет архиепископ, и к нему следует обращение — по сути, это проповедь, в которой его поздравляют и наставляют.