Джон Тревин – Наставник. Учитель Цесаревича Алексея Романова. Дневники и воспоминания Чарльза Гиббса (страница 46)

На сегодняшний день мы преодолели первую половину Великого поста, который является „тяжелым“ временем, как говорят русские, и службы более длинные, сложные и разнообразные. Теперь по средам и пятницам мы служим литургию Преждеосвященных Даров, а по воскресеньям литургию св. Василия Великого. По утрам в другие дни молятся коленопреклоненно, и вечерами проходят длинные службы, так называемые всенощные. В старых монастырях они начинаются вечером и заканчиваются утром вместе с литургией. А то, что мы делаем сейчас, просто странно: мы благодарим Бога („Слава Тебе, показавшему нам свет!“) за то, что солнце взошло, хотя оно еще и не садилось.

3 Апреля, 1935. Страница 5.

Я должен заканчивать это длинное письмо. Я нахожу, что качество постной еды начинает сказываться положительно, она не такая калорийная (но дает сил). Конечно, пост очень строгий, — нельзя есть мясо, рыбу, яйца, масло, молоко, сыр. А теперь подумай, что ты любишь, кроме перечисленного.

Мне следовало бы сказать вначале: мне ужасно жаль, что у тебя проблема с глазами из-за занесенной инфекции. Испробовала ли ты святые средства: причастие, помазание. У меня сместились спинные позвонки, и это стало доставлять мне большие неудобства перед отъездом из Шанхая и приездом сюда. Вся область позвоночника была опухшей, воспаленной и красной. Я ходил к костоправу в Шанхае, он обнял меня, пытаясь поставить на место позвонки, находящиеся под теми, что причиняли боль. Он объяснил, что считает опасным прикасаться непосредственно к больным местам, у меня, очевидно, туберкулез. Постепенно я почувствовал облегчение, но прибыв сюда, я решил лечиться сам. Во-первых, я регулярно делал гимнастику (по имеющейся у меня книге) и вскоре достиг того, что смог выполнять почти все упражнения; и почти каждый день я причащался. А сейчас я могу лишь сказать, что мне намного легче. Опухоль на позвонках прошла, и краснота исчезла, и сейчас у меня редко бывают боли в этой области. Попытайся использовать то же средство!

С любовью ко всем,

Искренне твой».

Вторая же половина его долгого жизненного пути была ознаменована следующими событиями. Отец Николай навсегда уехал из Маньчжурии и провел год в Иерусалиме в Русской Духовной Миссии. По возвращении в Англию митрополит Серафим (Лукьянов)[339], состоявший в экзархате Западной Европы со штаб-квартирой в Париже, закрепил за ним пару лондонских храмов[340]. Это был храм Всех Святых на улице св. Дунстана в районе Бэронс Корт (существующий и в наши дни) и храм св. Филиппа[341] в районе Пимлико, в центре Лондона. Англиканская Церковь передала храм св. Филиппа Русской Православной Церкви, и он стал центром русского православного прихода св. Филиппа. Позже этот приход прославился пением двенадцати югославских девочек, которые были известны как «Белградские соловьи»[342].

В православном мире отец Николай стал влиятельной фигурой. В 1938 году архиепископ Нестор от имени Синода — высшего органа церковно-административной власти, находившегося в изгнании в Югославии, — возвел его в сан архимандрита. Отец Николай превратился в настоятеля, увенчанного митрой, он стал первым англичанином, которому было даровано право носить митру и посох. Знаменательное событие произошло в храме св. Филиппа, но вскоре это здание на Бэкингем-палас-роуд пришлось продать. Позже, в 1938 году, на Бейсуотер-роуд отец Николай открыл храм для англоговорящей православной общины[343].

Там он оставался до начала бомбардировок Лондона[344]. В это время многие русские наряду с другими православными беженцами из Европы жили в Оксфорде, а темперамент отца Николая соответствовал жизни университетского города[345]. Он быстро откликнулся на призыв создать приход при часовне бывшей средневековой лечебницы для прокаженных имени св. Варфоломея, расположенной на Коули-роуд, неподалеку от спортивных площадок колледжа Ориэл. Там появился процветающий приход, который привлекал людей из университета и из города и даже иноязычных сотрудников компании Би-би-си из таких отдаленных городов, как Рединг и Ившем.

Пять лет спустя война закончилась, и студентам колледжа Ориэл снова потребовалось помещение. Отец Николай нашел новое пристанище на Марстон-стрит, напротив Коули-роуд в Восточном Оксфорде. Он купил три коттеджа[346], в одном из которых когда-то находилась аптека, где раздавали бесплатные лекарства бедным пациентам. И по сей день под определенным углом на двери, ведущей в библиотеку, можно разглядеть закрашенное слово «Доктор». До 1945 года в этом здании находилась центральная (A. R. P.) телефонная станция, обслуживающая весь Оксфордшир. Этим объясняется и прочность поставленных в помещении колонн. Все последующие годы отец Николай служил здесь литургии и хранил свои реликвии — вещи, некогда принадлежавшие Царской Семье: прекрасные иконы, одну из которых Императрица вручила ему в Тобольске, сопроводив дарственной надписью, а также пару высоких валенок Императора, носовой платок, колокольчик и пенал, принадлежавших Царевичу.

К тому времени в Оксфорде уже хорошо знали отца Николая, везде появлявшегося со своим неизменным длинным посохом и золотым нагрудным крестом. Подтянутый, безукоризненно одетый учитель превратился в почтенного священника в черных одеждах, архимандрита с седой окладистой бородой. У него была удивительно чистая и свежая кожа, а в глазах горела живая искорка. И хотя он оставался чрезвычайно общительным, его нечасто можно было склонить к разговору о Царской Семье, за исключением тех случаев, когда он наведывался в Уэдхэм[347] к сэру Морису Боура, чей отец был главным инспектором в таможенном департаменте, или в Хэдингтон[348], к русскому ученому, профессору Георгию Каткову. Он сидел в гостях до поздней ночи, попивая крепкий чай без молока и сахара. Иногда, не желая идти домой в темноте, отец Николай ждал до двух-трех часов ночи, чтобы взошла луна, и только тогда отправлялся домой, быстро шагая по серебристо-черным улицам с посохом в руке. В преклонном возрасте (ему было шестьдесят четыре года, когда он приехал в Оксфорд) отнюдь не просто было сохранять церковь действующей. Авторитет и мудрость отца Николая вызывали уважение — в свое время он отказался от двух важных епархий[349], но даже несмотря на то что он добросовестно совершал богослужения на Марстон-стрит, со временем ему пришлось передать дела новоприбывшим сербским священникам и практически все время проводить в своей лондонской квартире рядом с Риджентс-парком[350]. Это была крошечная квартирка, большую часть которой занимала тщательно оборудованная баня, где отец Николай при случае мог провести целую ночь. Георгий, его приемный сын, жил неподалеку. Когда началась война, Георгий, так и не получивший британского гражданства, был вынужден покинуть свою сельскохозяйственную ферму, поскольку она находилась в прибрежном районе[351]. Он поступил на службу в королевские ВВС, а после войны занимался продажей книг в нескольких издательствах.

В последние годы своей жизни отец Николай сослужил последнюю службу Царской Семье. В Европе появилась новая «Анастасия», и на этот раз он согласился встретиться с самозванкой. Его письменное показание под присягой гласило:

«В 1908 году я был назначен учителем английского языка, а затем и наставником детей Его Императорского Величества Николая II и состоял на службе у Царской Семьи в течение десяти лет. Таким образом, имея возможность ежедневно видеть детей Его Императорского Величества, я очень близко с ними познакомился.

В частности, ежедневно контактируя с Великой Княжной Анастасией, я очень хорошо запомнил Ее волосы и черты лица.

30 ноября 1954 г. я поехал в Париж с моим другом мистером Майклом Скоттом, который взял на себя все хлопоты по организации этой поездки и устроил все так, чтобы я мог остановиться у мистера Комстадиуса. Он встретил нас на станции и на автомобиле отвез в свой дом в пригороде Парижа.

Примерно в то же самое время особа, называющая себя „Великой Княжной Анастасией“, прибыла из Шварцвальда со своей немецкой компаньонкой и также остановилась в доме мистера Комстадиуса.

После ужина меня пригласили для беседы в комнату так называемой Великой Княжны Анастасии и ее немецкой подруги. В комнате стояли две односпальные кровати, в которых лежали женщины. В течение пяти последующих дней они ни разу не вышли из своей комнаты. Каждый раз, когда я навещал их, они лежали в постелях и так и не поднялись, чтобы одеться.

Так называемая Великая Княжна Анастасия недоверчиво смотрела на меня поверх газеты, которую она всегда держала перед лицом так, чтобы были видны только глаза и волосы. Эту уловку она использовала при каждой нашей встрече, никогда не давая мне полностью увидеть ее лицо.

Прячась за газетой, она подала мне для пожатия кончики пальцев. Черты лица, которые мне удалось рассмотреть, совершенно не походили на черты Великой Княжны Анастасии, которую я знал когда-то. И даже принимая во внимание то, что с 1918 года прошло долгих тридцать шесть лет, Великая Княжна Анастасия, с которой я был знаком, не могла бы, я полагаю, превратиться в женщину, подобную той, что называла себя Великой Княжной.

Эта дама действительно красила волосы, но у нее они были жесткими и вьющимися, в то время как у настоящей Анастасии волосы были очень тонкие и мягкие.