Джон Тревин – Наставник. Учитель Цесаревича Алексея Романова. Дневники и воспоминания Чарльза Гиббса (страница 47)
Так называемая Великая Княжна не выразила ни малейшей радости при моем появлении, она не узнала меня, не разговаривала со мной и ни о чем меня не расспрашивала. Она лишь отвечала, когда я обращался к ней. Было ясно, что она не знает ни русского, ни английского языка, хотя на них постоянно говорили в Царской Семье. Она, напротив, говорила только на немецком, который истинная Великая Княжна знать не могла.
Я показал ей шесть фотографий, которые принес с собой. Она посмотрела на них и покачала головой, показывая, что они ни о чем ей не говорят. В действительности это были фотографии учителей, обучавших Великую Княжну Анастасию, комнатной собачки, с которой она играла, и покоев, где она жила…
Я не показывал ей фотографии членов Императорской Семьи, поскольку она скорее всего узнала бы их: до меня дошли слухи, что у нее имеется коллекция, насчитывающая 2000 открыток и фотографий.
В последний свой визит, когда я пришел проститься с мнимой Великой Княжной, мне удалось подойти поближе и взглянуть на нее поверх газеты. Я увидел все ее лицо. Лучше всего удалось рассмотреть правое ухо, которое никоим образом не походило на ухо настоящей Великой Княжны Анастасии. У меня есть фотографии княжны, на которых очень четко видно правое ухо и его особенную форму.
Она совершенно не похожа на настоящую Великую Княжну, и я весьма доволен тем, что она оказалась самозванкой».
Здесь Гиббс не упомянул о двух обстоятельствах. Приехав в дом, он узнал, что самозванка под предлогом болезни попросила всех носить маски, но для него лишней маски не нашлось. Второе обстоятельство стало убедительным доказательством обмана. Вспоминая о костюме трубочиста, в котором Анастасия предстала перед ним одним далеким утром, отец Николай задал один-единственный вопрос: помнит ли самозванка, что на ней было надето, когда она пришла в классную комнату в Царском Селе утром после костюмированного бала?
«Да, — сказала она без колебаний. — Я была коломбиной… Я была шалуньей, правда?»
Для отца Николая это стало концом истории лже-Анастасии.
Глава XXIV
Эпилог
24 марта 1963 года, спустя два месяца после того, как ему исполнилось восемьдесят семь лет, Чарльз Сидней Гиббс, до последних дней жизни сохранивший свой неукротимый нрав, скончался в сане архимандрита в лондонской больнице св. Панкратия. Почти пятьдесят пять лет прошло со дня встречи в солнечном Ревеле, когда в разговоре с Императрицей король Эдуард VII сказал те самые слова, с которых началась карьера Гиббса в качестве наставника Цесаревича. Учитель Цесаревича был похоронен на Хэдингтонском кладбище в Оксфорде.
На сегодняшний день «Дом святителя Николая» на Марстон-стрит является собственностью его приемного сына Георгия (Джорджа) Гиббса. С 1967 года Георгий старается сохранить здание таким, каким оно было при отце Николае, и продолжать совершать православные богослужения в память о нем[352]. На стенах храма рядами развешены красивые иконы, рассказывающие о религии Святой Руси. Также в храме висит люстра тонкой работы, состоящая из трех красно-белых стеклянных тюльпанов, букета бронзовых цветов, расположенного чуть ниже их и окруженного зелеными и золотыми листьями. Полвека назад она висела в особняке Ипатьева — Доме особого назначения, в спальне, которую делили Великие Княжны. Теперь это связывает маленькую улочку в Оксфорде с мрачным огороженным и охраняемым домом в Екатеринбурге, где русская Императорская Семья провела последние дни жизни, изнывая от летнего зноя. к
Могила архимандрита Николая (Гиббса).
Френсис Уэлч
Романовы и мистер Гиббс:
История англичанина, учившего детей последнего русского Царя
В конце мая 1918 года на улицах сибирского[353] города Екатеринбурга еще лежал снег. Как писала Царица в своем дневнике, «снег смешивался с грязью». На самом деле из окон дома, где содержалась Царская Семья, едва ли можно было различить снег: все окна замазали побелкой, чтобы заключенные не могли подавать сигналы. Императрица в смятении наблюдала за тем, как пожилой слуга закрашивал окна с внешней стороны. Позднее она с неудовольствием писала в дневнике: «…только в самом верху виден кусочек неба, такое впечатление, будто дом окутал густой-прегустой туман (именно так), неприятно ужасно». В довершении всего, гардины приходилось держать постоянно задернутыми, чтобы спастись от чересчур яркого солнечного света.
Дом особого назначения, в котором Император, Императрица и пятеро их детей провели последние два месяца жизни, был конфискован у богатого екатеринбургского купца Ипатьева[354]. Это был двухэтажный особняк с небольшим садом, позже обнесенный дощатым забором 14 футов высотой[355]. Дважды в день семье разрешалось выходить на полчаса во двор. Окна было приказано все время держать закрытыми. Как-то Великая Княжна (В. К.) Анастасия хотела открыть окно, но один из солдат увидел это и выстрелил в нее. Пуля попала в деревянную оконную раму, едва не задев Великую Княжну.
Из-за отсутствия свежего воздуха Императрица чувствовала постоянную слабость: она страдала от головокружений и головных болей. Беспокойство за сына, Цесаревича Алексея, больного гемофилией, усугубляло ее состояние. В день приезда в Екатеринбург Алексей упал и впоследствии испытывал ужасные мучения. 23 мая Александра Федоровна написала: «Бэби (так она называла Цесаревича) просыпался каждый час из-за боли в коленке. Поскользнулся и ударился, когда ложился в кровать. Пока не может ходить, его носят на руках». На следующий день она написала: «Бэби… ужасно страдает».
Преданный Романовым доктор Боткин в отчаянии написал председателю Советского Исполнительного Комитета Уральской области взволнованное письмо, умоляя позволить Алексею увидеться с его английским наставником Чарльзом Сиднеем Гиббсом. «Неописуемая боль не оставляет мальчика ни днем, ни ночью. Он так мучается, что никому из его близких… не хватает душевных сил находиться подле него в течение продолжительного времени, — писал он. — Отсутствие обоих наставников (Сиднея Гиббса и его швейцарского коллеги Пьера Жильяра) невосполнимо для Алексея Николаевича. Как врач я должен констатировать, что временами их общество приносит больному большее облегчение, нежели лекарственные средства… Я настоятельнейшим образом прошу Вас позволить г-ну Гиббсу и г-ну Жильяру и впредь самоотверженно служить Алексею Николаевичу Романову… Позвольте им навестить больного».
В ответ на просьбу доктора четверо большевиков пришли осмотреть Алексея. Отказ коменданта звучал бесстрастно:
«Заключение: рассмотрев настоящую просьбу доктора Боткина, я полагаю, что даже один слуга был бы лишним, поскольку дети (старшие сестры Алексея — Великие Княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия) сами могут ухаживать за больным… Предлагаю председателю Советского Исполнительного Комитета Уральской области довести до сведения этих дам и господ, что своими действиями они перешли границы допустимого».
Сидней Гиббс также предпринимал активные действия, стремясь как можно быстрее воссоединиться с Царской Семьей. На тот момент он уже десять лет являлся учителем царских детей. После революции он последовал за Царской Семьей в ссылку и провел вместе с ними семь месяцев в Тобольске. Последний раз он видел детей из окна поезда, на котором они приехали в Екатеринбург:
«Императорские дети, понукаемые солдатами, вышли из поезда, сами взяли и понесли багаж. Нагорный (матрос, состоявший при Алексее) хотел помочь им, но его грубо оттолкнули. Нам оставалось молча молиться, провожая их взглядом».
После расставания с Царской Семьей Гиббсу и некоторым другим членам свиты пришлось прожить несколько дней в этом вагоне на вокзале Екатеринбурга. В этих чрезвычайных обстоятельствах Гиббс неоднократно обращался к властям, подчеркивая, что он иностранец и не может быть задержан. Он ежедневно наносил визиты британскому и шведскому консулам в Екатеринбурге, не полагаясь на их заверения в том, что Романовым не угрожает никакая опасность.
Когда однажды Гиббс увидел, как солдаты Красной армии выводили из Дома особого назначения арестованных матроса Нагорного и лакея Седнева, его охватила тревога: «Мы с Деревенко (Владимир Николаевич Деревенко, также доктор) и Жильяром шли по улице… когда вдруг увидели, что Нагорного и Седнева под конвоем выводят из Дома. Мы пошли за ними и выяснили, что их отвели в тюрьму», — писал он. Впоследствии стало известно, что Нагорный и Седнев пытались вмешаться, когда стражники отобрали у Алексея золотую цепочку с образками. Вскоре после этого их расстреляли.
Когда выдавалось свободное время, английский наставник Цесаревича ходил взад и вперед у Дома особого назначения, с беспокойством глядя на закрашенные окна. Гиббс писал:
«Бесчисленное количество раз я проходил мимо дома Ипатьева в надежде увидеть узников хотя бы мельком, но все было напрасно. Лишь однажды я увидел, как женская рука отворила одно из верхних окон, и предположил, что это, должно быть, верная горничная Императрицы[Анна Степановна Демидова]».
По прошествии двух месяцев с того дня, как доктор Боткин обратился к большевикам с прошением, Императора, Императрицу, детей и слуг, в том числе и самого доктора, расстреляли. Им было сказано, что их отвезут в более безопасное место. Ранним утром 17 июля 1918 года узники спустились в подвал дома. Солдаты сказали, что будут их фотографировать[356], и велели встать вдоль стены. Расстрел длился двадцать минут: пули не могли пробить корсеты Великих Княжон из-за зашитых в них драгоценностей и отскакивали рикошетом[357].