Джон Треш – Эдгар Аллан По. Причины тьмы ночной (страница 73)

Однако По также обращал внимание на склонность науки к чрезмерным усилиям. Как он показал на примере незадачливого префекта в рассказах о Дюпене, те, кто зацикливается на шаблонных процедурах, часто упускают из виду очевидное. Он видел, что беспрекословная вера в установленные методы и «визуальные доказательства» приводит к статичному и узкому представлению о знании, в то время как метод, механизм, эффективность и прибыльность пробивают себе дорогу в области, в которых им нет места (одно из прочтений «Философии творчества» – это сатира именно на такие вторжения). Раскрывая существенную часть тайн мира, наука выкристаллизовывала взгляд на природу как на пассивное, безжизненное хранилище материи, которую нужно наблюдать, осваивать и эксплуатировать для достижения выбранных человеком целей.

Идеал безличной «объективности», который стал руководящей нормой во времена жизни По, – характеризующийся отстраненностью, дисциплиной и наблюдением без ценностей, – создал условия для взрывного роста технологий и информации. Они стали отличительными чертами «прогресса». Но, как видел По, – и как мы видим еще отчетливее, – позиция «нейтралитета» позволила науке стать соучастницей разрушительных и неоправданных целей. Для одних, включая Генри, Бейча и самого По, объективность означала уход от «спорных» дебатов о рабстве и молчаливое одобрение статус-кво. Для других, включая Сэмюэла Мортона, Луи Агассиса и более поздних евгеников, это означало использование престижной «универсальности» науки для оправдания предрассудков и угнетения. Как заметил Фредерик Дуглас в 1854 году: «Несколько примечательно, что в то время, когда знания настолько широко распространяются <…> должна возникнуть целая фаланга ученых людей, выступающих от имени науки, чтобы запретить великолепное воссоединение человечества в единое братство».

Ученые играли ведущую роль в составлении карт и утверждении земель коренных американцев в кровавом процессе заселения Запада и помогали имперским предприятиям по всему миру. Их преемники помогали создавать оружие, способное покончить с жизнью на Земле, а другие продвигали теории «рационального выбора», в которых глобальная политика разыгрывается на шахматной доске взаимного гарантированного уничтожения.

Идея того, что вопросы фактов должны быть полностью отделены от вопросов ценности, дала науке и связанным с ней технологиям свободу действий. Наряду с неоспоримыми преимуществами, «объективная наука» помогла развить индустрию производства и добывающей промышленности, которая сегодня опустошает планету – «огромные дымящиеся печи», которые, как предсказывал По, взрывают «честный лик природы». В течение девятнадцатого и двадцатого веков вера теологов природы в мудрость и доброту Творца трансформировалась в широко распространенную веру в мудрость и доброту науки. Слишком часто ее материальные блага и моральный престиж позволяли ей отрекаться от смертоносных побочных продуктов, придавая незаслуженный авторитет манипулятивным мошенничествам, таким как социальный дарвинизм и фундаментализм свободного рынка. Эта неоправданная вера привела некоторых к убеждению, что все, что нам нужно для устранения беспорядка, созданного наукой и технологиями, – это еще больше науки и технологий.

На протяжении всех своих произведений По указывал на нити разрушения, дисгармонии и извращенности, пронизывающие все сущее. Эти прозрения углубили его скептическое отношение к утверждениям о рациональном мастерстве или линейном прогрессе. Они привели его к осознанию хрупкости человеческих конструкций и нашей уязвимой зависимости от окружающего мира. Несмотря на приступы грандиозности, признание ограниченности человеческих возможностей сопровождалось у По сильным чувством стыда – отвращением к собственным недостаткам и к тому, что люди сделали и позволили сделать с землей и друг с другом.

Однако, несмотря на свои предупреждения об излишествах и слепых пятнах науки, несмотря на свою любовь к игривым мистификациям и искусным двусмысленностям, По не был нигилистом знаний. Он признавал ценность точного наблюдения, охватывающего теорию, интуитивного открытия и прагматичного, хорошо проверенного консенсуса. Хотя некоторые его приемы напоминали приемы эксплуататоров-шарлатанов, таких как Барнум (чью линию рода можно проследить прямиком до Белого дома на выборах 2016 года), даже мистификации По служили высоким идеалам.

Как он мог любить науку, как мог считать ее мудрой? Начиная с этого вопроса в «Сонете к науке» и заканчивая «Эврикой», По погружался в стандартные модели, созданные и расширенные в его время. Он также принял занимательную точку зрения в популярной науке и принял вызовы, которые месмеризм, витализм и натурфилософия бросали обычному механицизму, теологии и безжизненному материализму. Он дал слово альтернативным подходам к познанию: сокрушительным озарениям, которые мчатся дальше пошаговой логики, скачкам интуиции, которые следуют за стремлением мотылька к звезде.

Хотя По ожидал, что «Эврика» будет неправильно понята, его космология дала голос интеллекту чувств и глубокой вовлеченности людей в то, что они изучают. «Эврика» предложила видение науки, где красота и сочувствие ценятся не меньше, чем результативность и накопление, и где цели знания – его руководящие ценности, применение и последствия – так же важны, как краткосрочные результаты и привлекающие внимание инновации.

В «Поместье Арнгейм» По предложил завораживающую аллегорию мира природы, который мы не просто знаем и населяем, но и за создание и выбор которого несем ответственность. Показав искусство – в самом широком смысле, включая технологию, направляемую наукой, – как природу, продолженную другими средствами, он поставил людей и их изобретения в положение актеров в космической драме с позитивными и негативными последствиями. Чтобы сделать мир пригодным для жизни, требуется воображение и эстетическое суждение, а также способность открыто сопереживать и признание того, что, хотя Земля может уступить нашим планам, она всегда ускользает из человеческой хватки.

Если рассматривать произведения По с помощью быстрого «вращения на пятках», то в фокусе появляется и исчезает скрытая «философия композиции». По представлял мир как «многообразную» и «многоликую» реальность, открывая истину за истиной, «начало за началом». В его произведениях – взятых вместе и по отдельности – зачастую представлены несовместимые истины, одна за другой или все сразу. В его рассказах и эссе отстраненная объективность отражается заряженным, участливым сопереживанием, материя становится духом и снова материей.

В этом калейдоскопическом реализме эмпирическое наблюдение, мистическое откровение и бесповоротный скептицизм постоянно меняются местами: как По сказал в «Эврике», «то, что дерево может быть и деревом, и не деревом, – это идея, которой могут предаваться ангелы или демоны». Новые конфигурации реальности возникают в зависимости от областей, на которых мы фокусируемся, и инструментов, с помощью которых мы формируем ответы (органов чувств, концепций, языков, технологий восприятия и коммуникации) – при этом все они друг в друга встроены, «меньшее в большее, и всё – в Дух Божественный».

Это не та философия, которая может быть официально одобрена создателями вечных институтов или защитниками монолитной рациональности. Но она может понравиться тем, кто подозревает, что всё выдаваемое за консенсусную реальность никогда не бывает таким консенсусным или реальным, каким оно представляется, и кто верит, что существование других миров – более прекрасных и более удивительных – всегда возможно.

В темном море

Сюжеты По мастерски передают ощущение наличия и присутствия сверхъестественных сил, которые нам неподвластны и непонятны. Чтобы сдержать разрушение, которое, кажется, неумолимо ждет в будущем, его герои придумывают устройства, схемы и обоснования, стремясь внести порядок в хаос, направить свет в темноту.

Страх заставляет нас прятаться в привычках для защиты и успокоения. Мы строим коконы, норы и стены, чтобы не стать травмированными, униженными или преданными. Но эти структуры изоляции, направленные на защиту нашей индивидуальности и самобытности, становятся все более хрупкими. Их тоже разбивает прилив.

В малоизвестной рукописи, которую справедливо можно назвать самым неизвестным рассказом По, мы слышим о его постоянно возобновляющемся стремлении бороться с хаосом и разрушением и о его неизбежной неудаче. Обнаруженная после смерти По, эта повесть так и не была завершена.

Рассказ «Маяк» – название было добавлено позже – начат, скорее всего, в 1849 году, однако он перекликается с рассказами По начала 1840-х годов, когда он находился в Филадельфии в центре технической, научной и литературной деятельности страны. За несколько лет до этого инаугурация Джона Куинси Адамса обещала «небесные маяки» – астрономические обсерватории, которые должны были служить опорой для коммуникационных сетей американской науки о звездах и бурях. В рамках Национальной геодезической службы Бейч и Генри позже создали федеральную комиссию по маякам.

Своим беспокойным, ненадежным рассказчиком рукопись По напоминает «Сердце-обличитель». Подробное описание замка перекликается с «Лигейей», «Колодцем и маятником» и «Бочонком Амонтильядо», а отдаленная морская обстановка напоминает «Низвержение в Мальстрём» и «Пима».