Джон Треш – Эдгар Аллан По. Причины тьмы ночной (страница 72)

Космологические предчувствия

Впрочем, влияние По не ограничивается литературной и художественной генеалогией. Альфред Расселл Уоллес – исследователь и натуралист, который независимо от Чарльза Дарвина разработал теорию естественного отбора – являлся его большим поклонником, как и Чарльз Сандерс Пирс, сын Бенджамина Пирса и блестяще эксцентричный основатель философского прагматизма. Пирс проверил свои теории об энергии слов, изучая физиологический эффект «Ворона». Его семиотика и «абдукция» (быстрое рассуждение, не сводимое к индукции или дедукции), а также космологические труды свидетельствуют о влиянии критики По, «Эврики» и рассказов об открытиях.

В начале двадцатого века возник больший интерес к По как к научному мыслителю. К тому времени ньютоновское представление о стабильной, механической Вселенной растянулось и преобразовалось эволюционными представлениями о жизни, геометрическими системами, выходящими за рамки Евклида, и обходом ньютоновских часов относительностью и квантовой механикой. Переписанная По история Вселенной – включая заявление «Эврики» о том, что «время и пространство едины» – вдруг показалась пророческой.

Автор знаменательной биографии По, написанной в 1941 году, Артур Хобсон Куинн, посвятил немало сил тому, чтобы разобраться с предвосхищением новой физики в «Эврике». Куинн переписывался с Артуром Эддингтоном, английским физиком, прославившимся эмпирическим доказательством теории относительности. Эддингтон был квакером, настроенным на возможность непосредственного контакта с божественным. Он рассматривал «Эврику» как «работу человека, пытающегося примирить науку своего времени с более философскими и духовными стремлениями ума», в то время как «идея По о “единстве в разнообразии и разнообразии в единстве” теперь становится реально осуществимой в научной теории». И все же Эддингтон хотел убедиться, что любые скачки интуиции будут повторяться по четким эмпирическим и математическим следам: даже если По изложил «конечную истину», от науки «необходимо отказываться постепенно, чтобы вновь обрести ее уже по-новому». Эддингтон навязывал ценности своей профессии, с трудом завоеванные за столетие, прошедшее после «Эврики»: «Более определенные предположения По (при современном состоянии науки) оказались не столько неразумными, сколько дилетантскими». Он поставил По по ту сторону линии, отделяющей профессионалов науки от любителей – линии, которая начала резко очерчиваться только при жизни По.

Куинн также поинтересовался мнением самого основателя теории относительности, Альберта Эйнштейна. Любопытно, что Эйнштейн, сразу после того как занял должность в Институте перспективных исследований в Принстоне, в 1933 году ответил (на немецком языке) на вопрос о космологии По от Ричарда Гимбела – коллекционера книг, профессора аэронавтики Йельского университета и наследника универмага. После беглого прочтения Эйнштейн назвал «Эврику» «очень красивым достижением необычайно независимого ума». Но в 1940 году, отвечая Куинну, Эйнштейн стал гораздо менее любезен. Хотя он нашел первую половину работы «очень остроумной и интересной» за признание того, «что истинная наука возможна только в сочетании систематических экспериментов и логических построений», во второй части, по его мнению, По «утратил всякое ощущение критического настроя»: «Общее изложение показало поразительное сходство с письмами научных кривотолков, которые я ежедневно получаю». По словам Эйнштейна, он уже много лет боролся с аспектами квантовой физики, противоречащими его взглядам: с ролью, которая отводилась случайности (или «игре в кости» со Вселенной), с предположением о том, что восприятие влияет на физическую реальность («эффект наблюдателя» Гейзенберга и Бора), и с космологическим следствием о расширяющейся Вселенной. Как мы видели, в «Эврике» По отстаивал свою версию каждой из этих идей и отрицал, что гравитация является фундаментальным принципом.

Позже, в двадцатом веке, ученые по-новому взглянули на «Эврику». Итальянский астроном Альберто Каппи присвоил работе статус эпохальной. Распространив небулярную гипотезу на Вселенную в целом – не только на Солнечную систему – и предложив физическое объяснение того, как впервые появились небулярные облака, По сделал то, чего не смог сделать никто ни в восемнадцатом, ни в девятнадцатом веках – ни астроном, ни физик, ни поэт. С помощью «Эврики» По стал первым человеком, «представившим себе развивающуюся Вселенную в ньютоновских рамках».

Более скромная, но более конкретная часть решения «парадокса Ольберса» – причины ночной темноты – подтвердилась Эдвардом Гаррисоном, астрофизиком. Ответ По на загадку, оставленную бесконечной Вселенной Ньютона – если в бесконечном пространстве действительно есть звезды, то почему промежутки между ними темные? – предполагал рассмотрение Вселенной как объекта с историей, чье настоящее состояние содержит подсказки о ее прошлом. У Вселенной должен быть сюжет, она должна разворачиваться во времени. Несмотря на ошеломляющую огромность, у нее есть конец и начало.

Еще более манящие возможности научного влияния По были предложены Каппи и голландским химиком Рене ван Слутеном, который решил, что вклад космологии По в современную науку гораздо более значителен, чем это было признано. Изображение Вселенной в «Эврике», начинающейся с одной частицы и вырывающейся наружу в стремительной вспышке, в значительной степени идентично теории «большого взрыва», выдвинутой в начале двадцатого века, – математически обоснованной космогонии, учитывающей ограничения относительности.

Заслуга за самые ранние формулировки теории большого взрыва принадлежит двум физикам-математикам: русскому Александру Фридману и бельгийцу Жоржу Леметру. Фридман опубликовал в 1924 году математическое объяснение кривизны пространства, которое допускало существование расширяющейся Вселенной, и его любимыми авторами были Достоевский и По. Леметр, католический священник, ставший советником пап Пия XII и Иоанна XXIII, в 1927 году предположил, что Вселенная расширяется, а в 1931 году опубликовал версию своей «гипотезы первобытного атома», имеющую сильное сходство с «первобытной частицей» «Эврики». Леметр учился у Эддингтона в Кембридже, и хотя большинство его работ было уничтожено пожаром во время Второй мировой войны, он стал серьезным исследователем литературы и опубликовал работу о Мольере. Будучи членом бельгийских интеллектуальных кругов в начале двадцатого века, он также должен был знать творчество ведущей фигуры французской поэзии Поля Валери.

Валери увлекался мыслительными процессами и методами, которые разделяли ученые и художники, изучал записные книжки Леонардо да Винчи и обменивался идеями с Эйнштейном и физиками Анри Пуанкаре и Луи де Бройлем. В 1921 году Валери опубликовал Au sujet d’Eureka[82], страстную оценку космогонии По, настаивая на ее резонансе с относительностью: «Существенной характеристикой Вселенной Эйнштейна является, по сути, ее формальная симметрия. В этом заключается ее красота». В то же время – в период международного расцвета философа творческой эволюции Анри Бергсона – Валери отметил виталистическое сердце Вселенной По: «в материи бушует вечная лихорадка», и «все взбудоражено более глубокими волнениями, вращениями, обменами, излучениями».

Хотя у нас пока нет прямых подтверждений от Фридмана или Леметра, «Эврика» По вполне могла бы внести свой вклад в ведущее космологическое повествование современной науки – большой взрыв – и, возможно, в его продолжение, конечный коллапс расширяющейся Вселенной. При желании можно найти и другие «предвосхищения»: некоторые физики выступают за «циклическую Вселенную», которая бесконечно переходит от большого взрыва к большому коллапсу и обратно, как в «Эврике»; некоторые версии теории струн утверждают, как и По, что гравитация не является фундаментальной космической силой; а предположение По о «безграничной череде других вселенных» наряду с нашей напоминает теорию квантовой мультивселенной. Хотя в предисловии к «Эврике» работа По предлагается «мечтателям и тем, кто верит в мечты как в единственную реальность», прослеживается странная симметрия: те, кто верит только в истины науки, возможно, сейчас живут во вселенной космоса, которую По помог представить.

Насколько ты мудра?

Как мы видели, в Америке эпохи антебеллумов институциональные маркеры, отделяющие профессиональных ученых от любителей или чудаков, только начинали формироваться, и По максимально использовал эту неопределенность, чтобы выдвинуть свои собственные анализы в аэростатике, конхиологии и психологии и наложить свою печать на криптологию, теорию информации и космологию. Благодаря этим забытым достижениям мы можем включить его в пантеон тех, кто внес свой вклад в «одно огромно чудо» современной науки, как назвал это современник По Дэвид Брюстер.

Несомненно, современное общество, каким мы его знаем, многое унаследовало от эпохи По – в том числе усилия Бейча, Генри и их соратников по созданию национальных и международных институтов. Признанные авторитеты в том, что считается наукой – такие как ААСРН и еще более эксклюзивная Национальная академия наук, которую Бейч, Пирс и Агассис создали в 1863 году, – предоставляют исследователям форумы для согласования стандартов, оценки утверждений и единое мнение. Они служат противовесом кажущемуся бесконечным стремлению к созданию и распространению безрассудных спекуляций и опасных мошенничеств, устраняют разногласия, подтверждают консенсус и дают обоснованные советы по вопросам, вызывающим общую озабоченность, таким как общественное здоровье, промышленная безопасность, заразные болезни и изменение климата. По часто присоединялся к этим проектам, выступая за научные публикации и национальный исследовательский институт. Его усилия от имени американской литературы преследовали аналогичные гражданские цели – способствовать развитию искусства и признавать его достижения.