Джон Толкин – Сказки английских писателей (страница 61)
— У нас будет настоящий отпуск, — сказал король, — мы позабудем про весь мир и в газеты даже заглядывать не будем.
Однако на третий день им наскучило забывать про весь мир, и оба они тайком друг от друга купили по газете, прочли на пляже и опрометью бросились бежать, и тут же столкнулись на крыльце пансиона, где жили. Королева заплакала, а король обнял её прямо на ступенях дома, шокировав остальных жильцов, глядевших из окон.
После чего они кинулись на железнодорожную станцию, оставив позади свой багаж и изумленных соседей, и экстренным поездом помчали в город. Дело в том, что король в своей газете, а королева — в своей прочли, что лифтера казнят ежедневно с девяти до двенадцати, и им пришло в голову, что, хотя до сих пор ни одна казнь не имела смертельного исхода, в любой момент Заговоренную Жизнь могут найти и тогда наступит конец ежедневным казням — и самый, надо сказать, фатальный.
Прибыв в столицу, несчастные родители наняли экипаж и поехали ко дворцу. Там на площади толпился народ.
— Что тут происходит? — спросил король Богемии.
— Да опять лифтера казнят, — ответил стоявший рядом человек в очках и соломенной шляпе. — Живучий как кошка. Сегодня пробовали кипящее масло, так оно превратилось в лепестки белой розы, а костер под котлом — в целый куст роз. Сейчас король послал за принцессой, хочет все у нее выведать. История — дух захватывает!
— Еще бы, — согласился отец лифтера.
Он подал руку жене, и они с трудом протиснулись сквозь толпу в большой зал заседаний, где на золотом троне восседал король этой страны, а его окружали камергеры, камердинеры, камер-лакеи, судьи в париках и всякие другие личности — кто в чем.
Флоризель стоял у ступеней трона по одну его сторону — в безобразных оковах, но сохраняя благородную позу. А по другую сторону у ступеней трона стояла принцесса и глядела на своего возлюбленного.
— Ну, — сказал король, — надоела мне вся эта дипломатичность — тактичность — политичность, да и старшая фрейлина тоже, оказывается, не Шерлок Холмс [88]. Так что давай выкладывай прямо и начистоту. Имеется у тебя Заговоренная Жизнь?
— Не могу сказать, что она у меня имеется, — ответил Флоризель. — Моя жизнь теперь принадлежит не мне.
— Он тебе её дал? — спросил король у дочери.
— Я не умею лгать, отец, — ответила принцесса так торжественно, будто её звали не Кандида, а Джордж Вашингтон [89], - да, он дал её мне.
— Что ты с ней сделала?
— Прятала в разные места. Я спасла её. Ведь однажды он спас мою жизнь.
— Где она сейчас? — спросил отец. — Как ты справедливо заметила, врать ты не умеешь.
— Если я скажу, дашь ты мне твое королевское слово, что сегодняшняя казнь будет последней? Ты можешь уничтожить тайник, где я спрятала его Заговоренную Жизнь, и тогда ты уничтожишь его самого. Но не проси меня больше перепрятывать её, мне надоела эта игра.
Все судьи, и все камер-придворные, и вообще все присутствующие решили, что бесконечные казни слегка свели принцессу с ума, и пожалели её.
— Даю тебе мое королевское слово, — произнес король с высоты своего трона. — Я не стану просить тебя перепрятывать его жизнь. Откровенно говоря, я был против этой процедуры с самого начала. Так где ты её спрятала?
— У себя в сердце, — храбро ответила принцесса звонким голосом, так что её услыхали все, кто был в зале. — Ты не можешь взять его жизнь, не взяв и моей, а если ты возьмешь мою, тогда бери и его жизнь заодно — без меня ему незачем жить, — И она бросилась на шею Флоризелю, и оковы его загремели.
— Ах ты, господи! — Король потер нос скипетром. — Какое щекотливое положение!
В эту минуту отец и мать Флоризеля, с трудом протолкавшиеся и пропихнувшиеся через толпу, выступили вперед, и отец произнес:
— Ваше величество, позвольте сказать. Может быть, мне удастся помочь вам разрешить эту проблему.
— О, пожалуйста, — ответил король, сидевший на троне, — сделайте одолжение, а то я совершенно огорошен.
— Перед вами, — начал король Богемии, — известный миру науки и коммерции некий Р. Блумсбери — изобретатель и владелец патента на многие механические новинки, в том числе на Оригинальный Молниеносный Лифт, а ныне председатель новой фирмы. Юный лифтер, чьи оковы, извините, сконструированы самым неудачным образом, — мой сын.
— Должен же он быть чьим-то сыном, — заметил король, сидевший на троне.
— Да, случилось так, что он является моим сыном, и я догадываюсь, что вы не считаете его удачной партией для своей дочери.
— Ни в коей мере не желая задеть ваши чувства… — начал отец Кандиды.
— Совершенно верно. Так знайте, о король, сидящий на троне, и все присутствующие: этот юный лифтер не кто иной, как Флоризель, принц Богемии, я — король Богемии, а это — королева, моя жена.
С этими словами он вынул из кармана корону и надел её. Его жена сняла шляпку, достала из ридикюля корону и тоже её надела, а еще одну корону они вручили принцессе и та водрузила её на голову Флоризелю, поскольку оковы мешали ему сделать это самому.
— Ваше убедительнейшее объяснение меняет все дело, — сказал король, сходя с трона навстречу гостям. — Благословляю вас, дети мои! Эй вы, разбейте оковы, да пошевеливайтесь! Надеюсь, ты на меня не в обиде, Флоризель? — добавил он. — Хватит тебе получаса на подготовку к свадьбе?
Так они и поженились и живут счастливо по сей день. И пусть себе живут на здоровье, пока здоровье им позволяет, а когда Кандида умрет, умрет и Флоризель, потому что она до сих пор хранит его жизнь в своем сердце.
Много-много лет назад, так много, что и не счесть, в домике на полпути между нашей деревней и вон тем меловым холмом жил пастух с женой и маленьким сыном.
Пастух проводил все дни, а весной и летом и ночи высоко в горах, на неоглядных просторах Даунса [90], где компанию ему составляли лишь солнце, звезды и овцы, так что и поболтать ему было не с кем, а то, что делалось у добрых друзей, на миру, не долетало к нему — ни до глаз, ни до ушей. Но его сынишка, когда он не помогал отцу, а частенько и при этом, проводил почти все свое время, зарывшись в огромные фолианты, которые ему давали снисходительные сквайры и пекущиеся о своих прихожанах пасторы из окрестных мест. Родители очень любили сына и немало гордились им, — хоть никогда не хвалили его в глаза, — поэтому не стояли ему поперек дороги и позволяли читать сколько вздумается; они смотрели на него почти как на равного и никогда не награждали его оплеухами, которые нередко доставались его сверстникам. Родители здраво рассудили, что если они обеспечат житейскую мудрость, а сын — книжную премудрость, это будет вполне справедливым разделением труда.
Они знали, что книжная премудрость частенько приходит на выручку в трудную минуту, что бы там ни говорили соседи. С самым большим аппетитом Мальчик глотал волшебные сказки и книги по естественной истории, глотал подряд, без разбора, все вместе, как слоеный пирог, и, говоря по правде, такой способ чтения кажется мне вполне разумным.
Как-то вечером пастух, уже несколько дней возвращавшийся с гор сам не свой, вошел в дом в страшном перепуге и, садясь за стол, где уже сидели его жена и сын, мирно занимаясь каждый своим делом: она — шитьем, он — сопутствуя в его приключениях Бессердечному Великану [91], воскликнул, дрожа всем телом:
— Плохо мое дело, Мария! Ни в жизнь больше в горы не пойду, разрази меня гром!
— Ну, полно тебе, — сказала его жена, которая была на редкость рассудительная женщина. — Расскажи нам сперва, что бы оно там ни было, что тебя так взбудоражило — на тебе же лица нет, — а потом уж ты, и я, и сынок наш, глядишь, промеж нас и дознаемся до толку.
— Это началось несколько ночей назад, — сказал пастух. — Вы помните пещеру там, наверху? Мне она никогда не нравилась, сам не знаю почему, и овцам тоже, а уж коли овцам что не нравится, на это всегда есть резон. Ну, так вот, последнее время оттуда доносились какие-то звуки, вроде бы тяжелые вздохи вперемежку с бормотанием, а иногда храп — глубоко под землей, — заправдашный храп, но, как бы это сказать, не натуральный, вроде как у нас с тобой, когда мы спим. Сама знаешь.
— Я-то уж точно знаю, — негромко сказал Мальчик.
— Понятное дело, я напугался до смерти, — продолжал пастух, — но, сам не знаю почему, меня так туда и тянуло. И вот сегодня, перед тем как спуститься, я потихоньку подкрался к пещере, не замечу ли чего. И там — свят, свят! — там я наконец увидел его — так же ясно, как вижу вас.
— Увидел кого? — спросила его жена, которой передались волнение и страх мужа.
— Кого? Да его, о ком я толкую, — сказал пастух. — Он вылез до половины из пещеры и, похоже, услаждался вечерней прохладой с эдаким восторженным видом.
Огромный, как четыре ломовые лошади цугом, и весь покрытый блестящей чешуей: на спине — темно-голубая, а к брюху переходит в светло-зеленую. Когда он дышит, вокруг ноздрей у него видно мерцанье, как над меловыми дорогами летом в жаркий, безветренный день. Он опирался подбородком на лапы и, должно статься, о чём-то размышлял. Ничего не скажешь, вполне мирная тварюга, и на дыбы не становится, и не кидается ни на кого, и ведет себя как положено. Спору нет. Но мне-то что делать, а? Чешуя, понимаете, и когти, а уж о хвосте и говорить нечего, хоть я и не видел его с того конца, — я к этому непривычный, и мне это не по нутру, как там ни крути.