Джон Соул – Проклятие памяти (страница 47)

— Я подумал, что если узнаю больше о структуре мозга, то, может быть, пойму в конце концов, что происходит со мной.

— Ну и как?

— Еще не знаю. По-моему, мне нужно еще очень много прочесть.

Отложив книгу, Эллен взяла в свои руки прохладные пальцы Алекса. Алекс никак не реагировал — не попытался высвободиться, но и не ответил на ласковое пожатие Эллен.

— Милый, запомни: важно только одно — что ты поправляешься. Понимаешь? Неважно как и почему. Ты понимаешь меня?

— В том-то и дело — я вовсе не уверен, что выздоравливаю. И мне хочется знать, так ли это. И мне вообще кажется, что лучше попытаться понять, что происходит с моим собственным мозгом.

Снова легонько сжав пальцы сына, Эллен выпустила их и поднялась.

— Разумеется, ни я, ни отец не станем отговаривать тебя от чтения этой книги. Учиться — это очень полезно и здорово. Только… не засиживайся допоздна. Ладно?

Кивнув, Алекс уткнулся в книгу. Когда Эллен, наклонившись, поцеловала его, он в ответ заученно ткнулся губами в щеку матери.

Но когда Эллен вышла из комнаты, он подумал — почему мать так часто целует его, интересно, что она чувствует при этом?

Сам он ничего, совсем ничего не чувствовал…

Марш все еще сидел в своем кресле, неподвижно глядя в холодный камин, когда в комнату, неслышно ступая, вошел Алекс.

— Па?

Марш вскинул голову.

— Алекс?.. Я думал, ты уже спишь.

— Нет, я читал… и хотел поговорить с тобой. Я читаю одну книгу — о мозге. Кое-что в ней я не могу понять…

— И решил обратиться к домашнему доктору? — Марш указал сыну на диван. — Не знаю, смогу ли тебе помочь, но постараюсь. Так в чем проблема?

— Мне нужно точно знать, как сильно был поврежден мой мозг, — ответил Алекс. Затем, словно опомнившись, покачал головой: — Нет, не совсем это. Я имею в виду — насколько глубоки были эти повреждения. Сама по себе кора меня не очень волнует — с ней как раз все в порядке, я думаю.

Марш почувствовал, что его усталость как рукой сняло.

— Ты думаешь, с ней все в порядке? — повторил он. — Полистав два часа какую-то книжку, ты прямо-таки уверен, что кора…

Алекс молча кивнул, скептический тон отца ничуть его не тронул.

— Мне кажется, что повреждения проникли гораздо глубже. Но кое-что у меня вообще… не сходится.

— Что например?

— Миндалевидное тело.

Марш с неподдельным изумлением посмотрел на сына. Откуда-то из глубин студенческой памяти ему удалось извлечь значение слова — небольшой, миндалевидной формы орган в глубине мозга. Если он и знал когда-то функции этой самой миндалины, это было курсе на третьем…

— Припоминаю, — кивнул он. — Так что с ним?

— Похоже, что повреждено именно оно, но по книжке выходит, что этого не могло случиться.

Уперев локти в колени, Марш наклонился к сыну.

— Я не успеваю за тобой. Почему ты думаешь, что повреждена именно миндалина?

— Потому что если рассуждать по книжке — то, что со мной происходит, связано именно с ней. Я полностью лишен каких-либо эмоций, и… ты знаешь, что случилось с моей памятью. Но сейчас я начинаю вспоминать кое-что… только дело все в том, что вещи вспоминаются мне не такими, какие они сейчас, а какими были раньше.

Марш кивнул, хотя с трудом понимал, что Алекс имеет в виду.

— О'кей. И что это может означать, по-твоему?

— Похоже, что это… как бы сказать… воображаемые воспоминания. Я помню вещи, которые помнить просто не могу.

— Это не обязательно, — заметил Марш. — Может быть, твои воспоминания просто несколько… искажаются.

— Об этом я тоже думал, — кивнул Алекс. — Но мне так не кажется. Я вспоминаю события, которые случились задолго до моего рождения. Значит, я их просто придумал.

— А какое отношение все это имеет к миндалине?

— В книжке, которую я читаю, сказано, что миндалина как раз и отвечает за упорядоченную работу памяти — за образы и все такое. Вот и получается, что раз работа ее нарушена, она как бы выдает воображаемые образы за воспоминания о реальных вещах.

Марш скептически поднял брови.

— А мне кажется, ты делаешь довольно смелые и своеобразные выводы.

— И еще, — словно не слыша отца, продолжал Алекс. — В книге написано, что миндалина руководит еще и эмоциональной памятью. А ее у меня нет совсем. Никаких эмоций и никаких воспоминаний об эмоциях.

Чтобы сохранить умиротворенное выражение на лице, Маршу потребовалось немало усилий.

— Продолжай, пожалуйста.

Алекс пожал плечами.

— Да, в общем, все. Поскольку у меня нет ни эмоций, ни воспоминаний об эмоциях, а большая часть моих воспоминаний — плод воображения, я и прихожу к выводу, что миндалина была повреждена.

— Если ты правильно понял все, что написано в этой книге, и если информация, приведенная в ней, верна, — что, откровенно говоря, под большим вопросом, учитывая, как мало изучен мозг до сих пор — твой вывод может оказаться и верным.

— Но тогда, — пожал плечами Алекс, — я должен был умереть.

Марш молчал. Если бы Алекс знал, как близок его вывод к действительности…

— Ведь миндалина расположена слишком глубоко, — Алекс говорил примерно с той же интонацией, с какой обсуждают прогноз погоды. — И если повреждения коснулись ее, остальную часть мозга они должны были просто уничтожить. Понимаешь, папа, если бы это и вправду случилось со мной, я бы уже давно умер или находился… как это говорят… в состоянии овоща. Я не мог бы даже восстановить сознание, не говоря уже о способности ходить, говорить, видеть, слышать… в общем, делать все, что я сейчас делаю.

Марш кивнул, по-прежнему не говоря ни слова. Он понимал, что Алекс во многом прав.

— Поэтому я хочу знать точно, что именно случилось со мной. Как сильно был поврежден на самом деле мой мозг и что делал доктор Торрес для того, чтобы его… вылечить. И почему одни части моего мозга работают так хорошо, а другие — почти не действуют.

Откинувшись в кресле, Марш на секунду прикрыл глаза, пытаясь сообразить, что ему сказать сыну. Похоже, остается только одно. Тем более что он может уже знать правду.

— Признаюсь тебе, — Марш откашлялся, — что меня мучают те же вопросы. И сегодня я пытался найти историю твоей болезни в нашем компьютере. Оказалось, ее там нет. Доктор Торрес забрал все записи, хранит их у себя и почему-то не хочет, чтобы к ним получили доступ ни я, ни кто-либо другой.

Некоторое время Алекс молчал, обдумывая слова отца. Когда он заговорил, его голос оставался по-прежнему бесстрастным:

— Это ведь значит — что-то не так, верно, па? Марш изо всех сил старался сохранять ровный тон.

— Мама, например, так не думает. Ей кажется, что все, напротив, в полном порядке, и доктор Торрес просто… м-м… охраняет нужную ему информацию.

Алекс покачал головой.

— Но она неправа, если и правда так думает.

— А может быть, мы неправы, — предположил Марш. Он не сводил глаз с Алекса, пытаясь угадать на его лице хоть какой-нибудь проблеск чувства… Нет, ничего. С тем же бесстрастным выражением лица Алекс пожал плечами.

— Нет, мы как раз правы. Того, что происходит со мной, просто не может быть — по крайней мере, с живым человеком. Но я ведь жив. Значит, что-то не так. И я должен узнать — что именно.

— Мы должны узнать, — мягко поправил Марш. Поднявшись, он подошел к Алексу и положил ему руку на плечо. — Алекс, — произнес он тихо. Тот поднял голову. — Тебе страшно, сынок?

Помолчав несколько секунд, Алекс покачал головой.

— Нет. Не страшно. Скорее любопытно. А что?

— А мне страшно, — так же тихо произнес Марш.

— Ты счастливый, — голос Алекса тоже звучал теперь еле слышно. — Мне тоже хочется испытывать страх… или даже ужас… хоть что-то…

Весь первый урок Алекс просидел за своей партой один. Он понял, что что-то случилось, еще когда зашел, как всегда, утром за Лайзой, но ее сестренка Ким сказала ему, что Лайза уже ушла.