Джон Рональд – Война за самоцветы (страница 70)

— Мой халад, разве у моего отряда новый командир? — спросил он. —Иначе мне непонятно, почему тот, кто пренебрег своими обязанностями и нарушил мой приказ, не встречает здесь порицания. Я вижу, он опередил меня с новостями; но сдается мне, он забыл имя гостя, иначе Хурину Талиону не пришлось бы ждать стоя.

— Имя мне передали, — отвечал Харданг, — как и свирепые речи, что удостоверяют имя. Вот он, Дом Хадора. В моем же доме пришельцу прилично назвать себя первым, и я ждал, пока он назовется. И не расскажет о том, что за дело привело его сюда, — раз он говорит, что у него есть здесь дело. Что до твоих обязанностей, то подобные речи — не для посторонних ушей.

Затем Харданг повернулся к Хурину, что в это время сидел, ссутулившись, на низкой скамеечке; он прикрыл глаза и, казалось, не обратил внимания на сказанное.

— Что ж, Хурин Хитлумский, — молвил Харданг, — каково твое дело?

Срочное ли оно? Не хочешь ли поразмыслить и отдохнуть, чтобы говорить о нем спокойнее? А мы тем временем, глядишь, найдем для тебя еду получше.

Голос Харданга теперь звучал мягче, и он произнес эту речь, поднявшись, ибо был Харданг человек осторожный и [вычеркнуто: в глубине души не был уверен в прочности своего положения господина; и] приметил недовольство на лицах других людей, помимо Мантора.

Внезапно Хурин встал.

— Что, господин Болотная Камышинка, — произнес он, — от любого дыхания клонишься? Смотри, как бы моим дыханием не пригнуло тебя к земле.

Ступай поразмысли, чтобы набраться твердости, пока я не призвал тебя обратно! Глумитель седин, прижимистый на еду, моришь голодом путников!

Этот столец тебе лучше подходит!

И с этим Хурин швырнул скамеечку в Харданга, так что она ударила его по лбу, а сам повернулся, чтобы идти прочь из чертога.

Иные расступились из жалости, из страха ли перед его гневом; но Авранк бросился бегом преградить ему дорогу.

— Не торопись, невежа Хурин! — воскликнул он. — Теперь я не сомневаюсь, что это твое имя. Повадки свои принес ты из Ангбанда. Но нам не по душе орочьи выходки в чертоге. Ты напал на предводителя на его троне, и теперь ты узник, как бы тебя ни звали.

— Благодарю тебя, воевода Авранк, — произнес Харданг, неподвижно сидевший на своем троне, пока ему останавливали кровь, что хлынула из раны на лбу.

[стр. 278]

— Теперь пусть на старого безумца наложат узы и посадят под замок. Я

буду судить его позже.

Тогда Хурину связали руки ремнем, на шею накинули петлю и увели прочь; и тот не противился, ибо гнев его иссяк и шел Хурин, словно во сне, с закрытыми глазами. Но Мантор, несмотря на злобный взгляд Авранка, обнял старика за плечи и повел его, чтобы тот не споткнулся.

Но, когда Хурина затворили в пещере [вычеркнуто: неподалеку от той, в которой по-прежнему томились Асгорн с товарищами] и Мантор уже ничем ему помочь не мог, он вернулся в чертог. Там он нашел Авранка и Харданга: те совещались. И, хотя они умолкли при появлении Мантора, тот расслышал последние слова Авранка и показалось ему, что Авранк советует немедля предать Хурина смерти.

— Что ж, воевода Авранк, — молвил Мантор, — нынче день у тебя выдался удачный! Видывал я тебя и раньше за такой забавой: раздразнишь, бывало, старого барсука — да и прикончишь его, начни он кусаться. Не торопись, воевода Авранк! И ты, Харданг-халад. Не такое это дело, чтобы решать его по-барски, походя. Приход Хурина и оказанный ему прием касаются всего народа, и, прежде чем будет вынесен приговор, люди услышат все, что сказано.

— Тебе дозволяется уйти, — сказал Харданг. — Возвращайся к своим обязанностям на границе, пока воевода Авранк не примет командование.

— Нет, повелитель, — отвечал Мантор. — С сего дня нет у меня обязанностей перед тобой. Я оставил командовать Сагрота32, а он знает лес лучше и будет постарше и помудрее того, кого ты назвал. В свое время я вернусь к своим собственным границам*. Но нынче я созову народ.

Пока он шел к дверям, Авранк схватил лук, чтобы застрелить Мантора, но Харданг удержал его.

— Не время, — сказал он.

Но Мантор о том не знал (хотя иные это приметили) и, выйдя из чертога, разослал всех, кого нашел и кто был

* Ибо Мантор был потомком Халдада и у него имелось немного собственной земли на восточной границе Брэтиля подле Сириона, где эта река бежит через Димбар.

Все жители Брэтиля были вольные люди, державшие свои усадьбы и большой или малый участок земли сами от себя. Их господин избирался из потомков Халдада из уважения к деяниям Халэт и Халдара; и, хотя титул господина переходил, как если бы это было владение князя или короля, старшему в старшей линии рода, у народа было право отвергнуть претендента или лишить человека этого титула, если на то имелась серьезная причина. И кое-кому было прекрасно известно, что Харатор пытался обойти Брандира Хромого, чтобы стать господином вместо него33.

[стр. 279]

готов поработать вестниками, чтобы собрать всех хозяев усадеб и тех, без кого можно обойтись. [Вычеркнуто: У халадин34 было в обычае, что во всех делах, за исключениях военных, жен тоже призывали на совет и они имели равный с мужами голос.].

Слух разошелся по всему лесу, и от повторения повесть только удлинялась; и одни рядили одно, а другие — другое, но большинство сходилось на том, что халад — молодец, а Хурин лютует, что твой орочий вожак; ибо Авранк отрядил и своих посланцев. Вскоре стеклось великое множество народу, и город35 у чертога предводителей прирос палатками и шалашами36.

Однако все мужчины были с оружием из опасения, что с пограничья могут придти тревожные вести.

Разослав своих гонцов, Мантор отправился в темницу к Хурину, но стражники пускать его отказались.

— Полно! — молвил Мантор. — Вы же прекрасно знаете про наш добрый обычай: что у всякого узника должен быть друг, который может навестить его, узнать, как он поживает, и дать ему совет.

— Друга узник выбирает себе сам, — отвечали стражники, — а у этого дикаря друзей нет.

— Нет, есть, — возразил Мантор, — и я прошу позволения предложить ему свою помощь.

— Но халад воспретил нам пускать к нему кого-то помимо стражи, —отвечали ему.

Однако Мантор, что досконально знал законы и обычаи своего народа, молвил так:

— Не сомневаюсь. Но у халада нет на то права. Почему пришелец в узах?

Мы не связываем стариков и странников лишь потому, что они, обезрассудев, говорят недоброе. Этот человек заточен в темницу из-за нападения на Харданга, однако Харданг не может судить собственное дело и должен вынести свою обиду на суд народа [вычеркнуто: и другому дулжно сидеть на троне во время этого слушания]. А покамест не вправе он лишать заточника совета и помощи. Будь он мудр, он бы понял, что так он своему делу не поможет. Или иные уста говорили за него?

— Так и есть, — согласились стражники. — Приказ принес Авранк.

— Тогда забудьте о нем, — сказал Мантор. — Ведь Авранк сам нарушил данный ему приказ и покинул порубежье. Выбирайте сами между дезертиром, у которого молоко на губах не обсохло, и законами нашего народа.

Тогда стражи пустили Мантора в пещеру; ибо он пользовался большим уважением в Брэтиле и люди не любили [господ >] предводителей, что пренебрегали народом. Войдя, Мантор увидел, что Хурин

[стр. 280]

сидит на лавке. На лодыжках у него были кандалы, но руки свободны; перед ним стояла нетронутая еда. Узник не поднял взгляда на Мантора.

— Привет тебе, господин Хурин! — молвил тот. — Дела пошли не так, как следовало, и не так, как устроил бы я. Но теперь тебе нужен друг.

— Нет у меня друга, и в этой земле друга я не желаю, — отозвался Хурин.

— Но друг стоит перед тобой, — отвечал Мантор. — Не пренебрегай мной. Ибо ныне, увы, дело между тобой и халадом Хардангом должно быть вынесено на суд народа, и было бы хорошо, чтобы у тебя, как гласит наш закон, был друг, который дал бы тебе совет и просил бы о справедливости для тебя.

— Не стану я ничего просить, и совет мне не нужен, — молвил Хурин.

— Но хоть один совет прими от меня, — сказал Мантор. — Утишь на время свой гнев и отведай пищи, чтобы быть сильным перед врагами. Я не знаю, что за дело привело тебя сюда, но, если ты станешь морить себя голодом, толку от этого не будет. Не убивай себя, пока есть надежда!

— Не убивать себя?! — воскликнул Хурин. С трудом встав, он привалился к стене. Глаза у него были красные. — Неужто выволокут меня в кандалах к лесному сброду, чтобы судили они, какой смертью мне умереть? Прежде того я сам себя убью, лишь бы руки остались свободны.

И вдруг, стремительно, как старый зверь, попавший в ловушку, Хурин прянул вперед и, прежде чем Мантор успел уклониться, выхватил нож, висевший у того на поясе. И осел на лавку.

— Прими этот нож в дар от меня, — молвил Мантор, — хотя и не видим мы в самоубийстве благородства, если человек не утратил рассудок. Спрячь нож, пусть он послужит тебе для благой цели! Но будь осторожен, ибо лют этот клинок из кузницы карлов. Не возьмешь ли теперь меня в друзья, повелитель?

Не говори ничего; но, если сядешь трапезовать со мной, я увижу в том согласие.

Тогда Хурин взглянул на Мантора, и из его взгляда исчез гнев; и они вместе ели и пили в молчании. Доев, Хурин молвил:

— Твой голос, он превозмог меня. Никогда со Дня Ужаса не слыхал я столь отрадного гласа человеческого. Увы, увы! Приводит он мне на память голоса в дому моего отца в стародавние времени, когда тень, казалось, была так далеко!