Джон Рональд – Война за самоцветы (страница 72)

[стр. 285]

Глаурунгом, а окровавленный меч, что лежал подле, принадлежал Брандиру46.

Но Авранк не обратил никакого внимания на ропот и держался легкомысленно, как будто дело было простое и решенное.

— Итак, — сказал он, — если с этим разобрались, не будем больше терять времени! Дело вполне ясное.

И, встав, продолжил обвинение:

— Подсудимый, этот дикарь, явился, как вы слышали, из Ангбанда.

Обнаружили его в наших землях. И то не случайность, ибо, как сам он заявил, у него здесь есть дело. Что это за дело, он не открыл, но никак не доброе. Этот человек ненавидит наш народ. Только увидев нас, он принялся нас хулить. Мы дали ему еды, а он плюнул на нее. Я видел, что так поступали орки, если находились глупцы, которые проявляли к ним милосердие. Очевидно, что он из Ангбанда, как бы его ни звали. Но дальше было хуже. По собственной просьбе его привели к халаду Брэтиля — привел его вот этот человек, что называет себя его другом; но, явившись в чертог, подсудимый не пожелал назваться. А когда халад спросил, что у него за дело, и предложил ему сперва отдохнуть, а потом уже молвить слово, если ему угодно, тот начал неистовствовать, бесславил халада, а потом вдруг швырнул ему в голову столец, чем нанес ему великую рану. И хорошо для всех, что под рукой у него не было оружия, а не то бы он убил халада. Таково было явственное намерение подсудимого, и ненамного уменьшает его вину то, что не случилось худшего (а кара за такое — смерть).

Но, как бы то ни было, тогда халад восседал в своем чертоге на троне: и поносить его было злым деянием, а нападать на него — возмутительным насилием.

Таково обвинение против подсудимого: что он явился сюда с недобрым умыслом против нас, а в особенности — против халада Брэтиля (наверняка по наущению Ангбанда); оказавшись в присутствии халада, подсудимый осыпал его бранью, а затем пытался убить халада, восседавшего на своем троне.

Наказание определит приговор веча, но по справедливости то должна быть смерть.

Иным показалось, что Авранк говорил справедливо, и все сочли, что говорил он искусно. Некоторое время никто не поднимал голоса за ту или другую сторону. Тогда Авранк, не скрывая усмешки, поднялся снова и произнес:

— Теперь подсудимый, если пожелает, может ответить на обвинение, но пусть говорит кратко и не беснуется!

Однако Хурин молчал, пытаясь вырваться.

— Подсудимый, станешь ли говорить? — спросил Авранк, но Хурин не давал ответа.

— Быть по сему, — сказал Авранк. — Если подсудимый не желает говорить даже ради того, чтобы опровергнуть обвинение, делать больше нечего.

[стр. 286]

Обвинение произнесено, и как человек, назначенный восседать на камне, должен я предложить вечу наказание, которое вижу справедливым.

Но тут поднялся Мантор и произнес:

— Для начала следует хотя бы спросить у подсудимого, почему он не желает говорить. А на этот вопрос может ответить его друг.

— Вопрос задан, — сказал Авранк, пожимая плечами. — Если знаешь ответ, дай его.

— Потому что он скован [добавлено: по рукам и ногам]47, — ответил Мантор. — Никогда прежде не приводили мы на вече в оковах человека, еще не осужденного. В особенности — одного из эдайн, того, чье имя заслуживает чести, что бы после ни произошло. Да, повторю: человека еще не осужденного; ибо обвинитель умолчал о многом из того, что вече должно услышать прежде вынесения приговора.

— Но это же глупость, — сказал Авранк. — Адан он или нет и каково бы ни было его имя, подсудимый необуздан и злобен. Оковы — необходимая предосторожность. Тех, кто находится рядом с ним, дулжно защитить от насилия.

— Если желаешь породить насилие, — отвечал Мантор, — найдется ли способ лучше, нежели прилюдно унизить гордого человека, пережившего годы великой скорби? Который вдобавок ослабел от голода и долгих странствий и стоит один без оружия среди множества оружных. Вопрошу я у народа в собрании: считаете ли вы подобную предосторожность достойной свободных людей Брэтиля или пожелали бы вы прибегнуть к вежеству былых времен?

— Оковы на подсудимого наложили по приказу халада, — сказал Авранк.

— В том прибег он к своему право прекратить насилие у себя в чертоге. Посему приказ этот может обойти лишь полное собрание.

Тут раздались громкие крики «Освободите, освободите его! Хурин Талион! Освободите Хурина Талиона!». Не все присоединились к этому хору, но голосов другой стороны слышно не было.

— Нет-нет! — произнес Авранк. — От криков толку не будет. В таком деле требуется голосование по всем правилам.

По обычаю в делах серьезных или сомнительных вече голосовало с помощью камешков, и все, кто приходил на собрание, приносили с собой два камешка: черный для «нет» и белый для «да». Однако сбор и подсчет камешков занял бы много времени, а Мантор видел, что настрой Хурина с каждым мигом меняется к худшему.

— Есть другой способ, более простой, — молвил он. — Нет здесь опасности, которая бы оправдывала узы, и так думают все те, кто возвысил [стр. 287]

свой голос. Халад на вечевой стогне и может отменить свое повеление, буде пожелает.

— Пожелает, — сказал Харданг, поскольку ему показалось, что собрание настроено неблагосклонно, и он надеялся, сделав этот ход, вернуть расположение народа. — Пусть подсудимого освободят и поставят перед вами!

Тогда с ног и рук Хурина сбили оковы. Он тотчас выпрямился и, отворотившись от Авранка, встал лицом к собранию.

— Я здесь, — произнес он. — И я отвечу, каково мое имя. Я — Хурин Талион, сын Галдора Орхала48, владыка Дорломина и некогда верховный военачальник воинств Фингона, короля северного края. Пусть никто не утверждает противного! Этого должно быть довольно. Я не стану ни о чем вас умолять, поступайте, как знаете! Не стану я препираться и с выскочкой, которому вы доверили занять высокое место. Пусть клевещет, как хочет!

[Вычеркнуто: Но если мой друг желает говорить и поведать правду о случившемся, пусть. Слушайте его, если есть на то желание!]

Во имя Владык Запада, что вы за народ? Или во что превратились?

Объятые губительной Тьмой, сидите вы и терпеливо внимаете беглому порубежнику, который испрашивает для меня смертной казни — за то, что я проломил голову кичливому молодцу, где бы он там ни сидел, на троне или нет. Поистине, поучиться бы ему уважению к старшим, прежде чем вы сделали его своим предводителем.

Смерть? Как перед Манвэ, если бы не терпел я муку двадцать и восемь лет, если бы я был таков, как в Нирнаэт, вы бы не осмелились сидеть тут лицом к лицу со мной. Но, как я слышу, я уже не грозен. Вот вы и расхрабрились. И

мне позволено стоять без оков, чтобы меня можно было травить. Сломала меня война и сделала покорным. Покорным! Не будьте так уверены в этом!

Он поднял руки и сжал кулаки.

Но тут Мантор положил руку ему на плечо, успокаивая, и убедительно произнес ему на ухо:

— Мой господин, ты заблуждаешься на их счет. Большинство — твои друзья или были бы ими. Но есть здесь и гордые вольные люди. Теперь позволь мне обратиться к ним!

Харданг и Авранк ничего не сказали, только обменялись улыбками, поскольку решили, что речь Хурина не принесла ему ничего хорошего.

Однако Мантор заговорил так:

— Пусть владыке Хурину вынесут, на чем присесть, пока я говорю. И, выслушав меня, вы лучше поймете его гнев, а может, и простите его.

Внемли же мне, народ Брэтиля! Мой друг не отвергает главное обвинение, но заявляет, что с ним поступили неправо и вывели из последних границ.

Господа мои [вычеркнуто: и добрые жены]49,

[стр. 288]

я был командиром порубежников, что нашли этого человека спящим на Хауд-

эн-Эллэт. Или он лишь казался спящим, но лежал, истомленный, меж сном и явью и услышал, опасаюсь, слова, что были произнесены над ним.

Был там человек по имени Авранк, сын Дорласа, из моего отряда, где ему и следовало оставаться, ибо таковы были мои приказы. Подойдя, я услышал, как Авранк дал совет тому, кто первым нашел Хурина и догадался, каково имя спящего. О народ Брэтиля, я слышал, как Авранк молвил так: «Лучше убить старика, пока он спит, чтобы избежать новых бед. И халад был бы доволен» —вот его слова.

Теперь, быть может, не станете вы дивиться, что, когда я призвал спящего к бодрствованию и он увидел вокруг себя вооруженных людей, он обратился к нам с резкими словами: один из нас их заслужил. Что до презрения к нашей пище, то он взял ее из моих рук и не плевал на нее. Он выплюнул ее, потому что подавился. Ужели, господа мои, вы никогда не видели, как голодающий торопится и не может проглотить еду, пусть даже нуждаясь в ней? А сей муж был к тому же исполнен великой скорби и гнева.

Нет, не презрел он нашей еды. Хотя был бы в своем праве, если бы знал, к каким низким уловкам прибегнут те, кто обитает здесь! Внемлите мне и верьте, коли сможете, ибо я могу призвать свидетелей. Владыка Хурин трапезовал со мной в узилище, ибо я обращался с ним вежественно. То было два дня назад.

Но вчера был он сонлив и не мог ни говорить внятно, ни совещаться со мной перед сегодняшним разбирательством.

— Чему тут дивиться! — воскликнул Харданг.

Мантор помолчал, глядя на Харданга.

— И в самом деле, нечему, господин мой Харданг, — произнес он, — ибо к его еде было подмешано снотворное зелье.

Харданг воскликнул в гневе:

— Неужто стоит утомлять нас пересказом сонных видений слабоумного старика?